и солдатами было застрелено ещё несколько человек, но уничтожение всех, имевшихся в списке старосты, фашисты, очевидно, собирались провести организованно. Из-за пьянки, а затем быстрого отступления, почти бегства, они так и не успели этого сделать.
Весь следующий день Катя убиралась в доме и во дворе, собирала в мешок принесённое зерно и раскапывала в огороде спрятанные ещё в июле книги, фотографии мужа, детей и всех родственников, документы и свой комсомольский билет. Она почему-то была уверена, что немцы в станицу больше не вернутся. Так оно и было в действительности. Но большинство уехавших с ними станичников недели через две вернулись домой. Оккупанты, позволив им доехать до Майского и Прохладного, сесть на поезда не дали. Кого-то просто убили, а других ограбили и бросили на станции. Тем, конечно, ничего не оставалось, как только вернуться домой. И странно, эти люди прониклись злобой за всё происшедшее с ними не на оккупантов-фашистов, а на советскую власть и её служащих. Поэтому-то сразу же после освобождения Северного Кавказа Красной армией здесь появилось так много различных бандитов. Вероятно, некоторые из этих людей получили от фашистов диверсионные задания.
* * *
После ухода последних фашистских солдат день прошёл спокойно, а к вечеру станица наполнилась шумом и народом — пришли части Красной армии. Красноармейцы, преследовавшие бегущего врага, были возбуждены и радостны. Радовались и жители, встречавшие своих. Может быть, кое у кого эта радость была и показной, но огромное большинство, особенно из тех, кто жил всё это время в страхе, ликовало искренне. К их числу относилась и Катя Алёшкина.
Часть войск прошла станицу, не задерживаясь, стремясь догнать отступавших фашистов, в станице разместились лишь некоторые тыловые подразделения. В доме у Алёшкиной поселились работники Особого отдела.
До полного восстановления в станице советской власти от одной из воинских частей был назначен военный комендант — какой-то никому не известный и никого не знавший капитан, начавший при помощи имевшейся в его распоряжении воинской команды наводить в станице порядок. Прежде всего он принял меры к тому, чтобы выявить жителей, сотрудничавших с оккупантами, но удавалось это с трудом: с донесениями к нему шли люди, которые хотели чем-нибудь очернить своих соседей или личных врагов. И не вернись вовремя старый председатель сельсовета, который провёл период оккупации в партизанском отряде, и работники Майского отдела НКВД, многим совершенно невинным жителям станицы пришлось бы плохо.
Между прочим, могла пострадать и Алёшкина. Дело в том, что одним из первых к этому капитану явился фельдшер Чинченко с доносом на акушерку Матрёну Васильевну, якобы старательно лечившую немецких раненых, и на Екатерину Петровну Алёшкину, которая ей не только в этом помогала, а даже держала у себя на квартире немецких солдат и офицеров. Наговорил он многое и про других, ни в чём не виноватых станичников. Своими донесениями он пытался опередить тех, кто мог бы сообщить что-либо о нём, а ведь он действительно лечил и раненых немцев, и полицаев, и был настоящим другом поставленного фашистами старосты.
Как бы то ни было, этот капитан, узнав от Чинченко, где живут Алёшкина и акушерка, взяв с собою красноармейца, направился к ним, чтобы их арестовать, допросить и передать в Особый отдел. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что в одном из домов за большим столом мирно пили чай работники Особого отдела, сама Екатерина Алёшкина и её дети. Он обратился к начальнику и, вызвав его на крыльцо, рассказал ему о доносе Чинченко. Тот только засмеялся в ответ:
— Чепуха это всё, товарищ! Не с того конца начинаете! Проверьте лучше самого этого фельдшера, а со всякими арестами вообще подождите. Вот вернутся председатель сельсовета, председатель колхоза и другие партизаны, с ними посоветуйтесь, тогда и принимайте меры. А что касается Екатерины Петровны, то мы её знаем, при отступлении даже уговаривали её пойти к нам на работу. Она хорошая машинистка и нам такая была очень нужна. Единственное, что её связывало, так это трое детей. Но она нам и здесь пригодилась. Да, и акушерку тоже не трогайте!
Так ни с чем и удалился комендант. Оказалось, что с этим начальником Особого отдела был связан бывший начальник райотдела НКВД Майского, который не только хорошо знал Алёшкину, но и давал ей кое-какие секретные задания, которые она аккуратно выполняла. На его уговоры о военной службе Катя не согласилась. Ей не хотелось расставаться с детьми, а в этом случае их пришлось бы передать в детдом города Орджоникидзе. Она решила остаться здесь, в Александровке, снова работать на Крахмальном заводе, чтобы его восстановить. Начальник Особого отдела согласился с доводами Алёшкиной. Он и сам полагал, что, как только Майское освободят, ему придётся уйти из части в райотдел НКВД. Иметь на местах надёжных, преданных советской власти людей (а Екатерина Петровна Алёшкина именно такая) было необходимо.
* * *
Не прошло и месяца после бегства из станицы оккупантов, как Екатерина Петровна уже писала первый приказ по Крахмальному заводу. Это было 3 февраля 1943 года. Откуда-то приехал новый директор — молодой и совершенно неопытный в хозяйственных делах кабардинец, появился и новый главный бухгалтер, и другие новые сотрудники. Из старых вернулись на завод Алёшкина и Прянина. Последняя вновь стала заведовать складом, на котором, по правде сказать, пока ещё ничего и не было. На Катю сразу же свалилось очень много обязанностей. Прежде всего, официально она числилась секретарём директора, заведующей спецотделом и отделом кадров. Кроме того, в порядке общественной нагрузки, на неё снова возложили обязанности по снабжению рабочих продовольствием. Почти в первый же месяц на завод вернулись укрывавшиеся по аулам и станицам около двухсот рабочих. Нужно было восстанавливать завод.
Перед оккупацией, когда Александровка ещё считалась «ничьей», общественность завода, и в том числе и Алёшкина, решили раздать небольшие агрегаты, инструменты, мебель, посуду и другое заводское имущество наиболее надёжным людям из числа станичников, чтобы сохранить то, что не удалось эвакуировать. Так и было сделано. Активисты-общественники завода не сомневались, что скоро это страшное безвластие кончится, вернётся Красная армия, а с ней и советская власть, и завод снова начнёт работать.
Когда станица попала в руки немцев, кое-кто из «надёжных» людей стал считать полученные от завода вещи своей собственностью. Теперь активисты из числа рабочих и служащих завода, под руководством партийной организации, по спискам, кстати сказать, тоже сохранённым Алёшкиной, начали собирать розданное имущество. Происходило это не совсем гладко, и у некоторых вызывало сопротивление, подогреваемое вернувшимися или не сумевшими уехать немецкими прислужниками. Катерине,
