нашим родственным единением. Как же прекрасно чувствовать приятную тяжесть бесконечно родного, маленького и нежного человечка на своих руках!
Жаль, что Владан даже не задержался, чтобы полюбоваться собственным сыном. Бросил мне свое разрешение остаться с барского плеча, потом едва-едва коснулся пальцами макушки ребенка, отдернул руку и стремительно вышел.
Может, отцовские чувства не проснулись? Говорят, у мужчин это происходит как-то иначе...
— Покормили? — шепотом спрашивает кто-то.
Передо мной стоит молодая санитарка, которая теперь работает вместо Люси. Она настолько вежлива, что временами возникает ощущение, что это не сотрудница бюджетного учреждения, а официантка элитного ресторана.
Стоит ли сомневаться, что подобное волшебство произошло не без участия моего мужа?
Похоже, он всех тут основательно запугал. Даже скандальную уборщицу. Я ведь слышала еще вчера, как она громко распекала какую-то несчастную за то, что та закапала свежевымытый пол возле унитаза кровавыми выделениями-лохиями. А сегодня при моем появлении вдруг превратилась в странное подобие гвардейца на параде. Замерла, будто кол проглотила, потом прижала к себе швабру и бочком-бочком просочилась в щель подсобки с тряпками и ведрами.
Странное это чувство, когда все вокруг чихнуть рядом лишний раз боятся...
Я смотрю на сына — утомился, сладко сопит, уткнувшись мне в грудь, — и осторожно передаю его санитарке.
— Какой сладкий пупсик, — улыбается она с восхищением. — И как ему с отцом повезло! Вчера ночью, говорят, он целый час торчал в детском отделении, всë наглядеться на сына не мог, — а затем, понизив голос, добавляет: — Представляете, допрашивал Александра Леонидыча обо всем, вплоть до того, сколько точно раз ребенок голос подавал с момента рождения...
Что ж, Влад в своем репертуаре.
Я вздыхаю и отвожу взгляд в сторону. Однако тугой горький узел внутри хоть и совсем чуточку, но ослабевает.
Когда санитарка исчезает за дверью вместе со спящим малышом, на ее месте почти сразу возникает традиционно недовольная физиономия и самого заведующего.
Ага, его только помяни, а он тут как тут. Второй раз за день.
Сегодня этот грубиян всë время пытается нацепить выражение поприятней, но получается так себе. Все лицевые мышцы сопротивляются непривычным благожелательным упражнениям и превращают любые его попытки в странные гримасы. Как будто у Александра Леонидовича вдруг зуб заболел или типа того.
— Дарья, здрас-с-сьте... — растягивает он в змеиной улыбке кривые тонкие губы. — Тут вот, вещи ваши привезли из клиники, и телефончик в парке отыскали. Пропущенных, наверное, полно, и звонок только что опять был. Словом... принимайте свое добро.
Он нетерпеливо щелкает пальцами, и в палате материализуется коренастая медсестра с моей прозрачной сумкой. А я и забыла уже, что отправила ее с водителем в частную клинику. Такое ощущение, будто это сто лет назад было...
— Так, обменку вашу мы забрали, — угрюмо бубнит Александр Леонидович. — Сейчас капельницу поставим, а после обеда к вам невропатолог заглянет.
— Хорошо, — пожимаю плечами и беру свой перепачканный телефон.
Его хоть и вытерли от грязи, но разводы на экране всë равно остались. А пропущенных звонков в истории действительно полным полно. В основном от мужа, остальные — от Эльвиры с работы и еще один от матери.
С мужем и мамой всë понятно, а вот Эльвире от меня что понадобилось?
Морща лоб, припоминаю, что она вроде бы на моем прощальном декретном застолье просила о чем-то... но вот что именно — постоянно ускользает. Что-то по работе...
Экран вспыхивает очередным беззвучным звонком — на таком режиме я его часто держала в последнее время. И снова поставила после памятного звонка мужа. Перед встречей с его любовницей в парке...
Входящий звонок — опять от Эльвиры.
Что ж... я, конечно, не планировала пока с ней связываться, но раз уж у нее так горит пообщаться, так тому и быть.
— Привет, Эля, — тихо говорю в трубку.
— Охренеть! Неужели я дозвонилась... Как дела? — восклицает Эльвира с легким раздражением и, даже не потрудившись сделать паузу хотя бы для приличия — вдруг решу ответить, — начинает быстро забрасывать меня животрепещущими вопросами: — Слушай, ты там как, поговорила с Князевым? Что там по срокам? Я хотела у него уточнить насчет проектного бюджета, видела сегодня утром его мельком возле торгового центра... но потом подумала, а вдруг ты уже всë уладила?
Я вздыхаю. В памяти сразу проясняются нужные детали нашего недавнего разговора.
— Нет, я с ним не говорила об этом. Была занята другими делами.
— Ну, мать, ты даешь! — хмуро бурчит Эльвира. — Вместе же живете! Что, так трудно повернуть к нему голову вечером и попросить?
— Мы с ним... не разговариваем сейчас.
— А, поссорились? Ну, бывает, сочувствую. В семье полезно, кстати, время от времени ссориться, выплескивать накипевшее. Блин, если бы я знала, сегодня утром бы рванула к нему на стоянке со всех ног и решила бы вопрос! Не посмотрела бы на то, что он с секретаршей своей спешил куда-то... в командировку, что ли, поехал? У нее чемодан с собой был, клевый очень, розовенький. Тоже хочу такой купить. Обожаю этот цвет!
Я чувствую, что бледнею, хотя новость уже вряд ли тянет на сюрприз.
Итак, Князев поехал устраивать свою блондинку в новом гнездышке... Заботливый какой! И о жене позаботился, и о любовнице. Ему бы фамилию не Князев, а... Султанов, блин!
Предатель...ненавижу тебя... Как же я тебя ненавижу!
— Не знаю, — шепчу севшим голосом. — Он не успел ничего мне рассказать о своих планах. А я была занята другими делами.
— Ну как же так, а? Даже в ссоре-то про командировку можно сообщить своей любимой жене, разве нет? И что у тебя за дела? Ты не обижайся, если что, я тебе добра желаю, но иногда твоë витание в облаках... ну капец просто!
Я чувствую по интонации Эльвиры, как она снисходительно и раздраженно закатывает глаза. И это вдруг выбешивает меня до состояния тихой ярости.
— Да так, —
