оставался ночевать у нас. Ничего не хочешь рассказать, сынок?
Я покачал головой, не встречаясь с ним взглядом.
– Нет, – пробормотал я, чувствуя неловкость из-за своей лжи, учитывая, что он только что ради меня спровадил полицейских. – Клянусь, я ничего не знаю.
– Хм. – Папа взглянул на меня еще раз и зашаркал обратно в дом. В дверях снова объявилась мама, наблюдавшая за мной. Она смотрела на меня испуганно и одновременно с разочарованием.
Она знала, что я лгу.
Несколько мгновений она не двигалась с места, будто ждала признания, оправдания. Но что я мог сказать? Что парень, который ночевал у нас, был наполовину фейри и его по какой-то неведомой причине преследовал новый жуткий вид фейри? Я не стану ее в такое втягивать. Она наверняка слетит с катушек, думая, что я следующий. Ни один из них ничем мне не поможет. Поэтому я отвел взгляд, и после долгой, мучительно неловкой паузы она скользнула внутрь и захлопнула за собой дверь.
Я поморщился. Отлично, теперь родители злятся на меня. Тяжело вздохнув, я переложил ротанговые палки в одну руку и тоже вошел в дом. Мне бы хотелось еще немного поколотить манекен-покрышку, но сейчас держаться в тени казалось лучшей стратегией. Меньше всего мне улыбалось очутиться в центре перекрестного допроса, когда у меня не имелось ответов, которые они желали услышать.
Мама с папой общались на кухне – вероятно, обо мне, – а потому я тихо пробрался в свою комнату и осторожно прикрыл дверь.
Телефон лежал на углу стола. На секунду у меня закралась мысль позвонить Кензи. Мне было интересно, чем она сейчас занята и заявлялась ли к ней на порог полиция, чтобы расспросить о пропавшем однокласснике. Я задавался вопросом, переживала ли она за него… или за меня.
«Что? С чего бы ей переживать за тебя, психопат ты эдакий? Ты для нее всего лишь осел, и, кроме того, тебе же плевать, помнишь?»
Разозлившись, я прошествовал к кровати и завалился на нее, закрыв лицо рукой. Надо перестать думать о ней, но этим утром мозг отказывался сотрудничать со мной. Вместо того чтобы сосредоточиться на показательном выступлении, пропавшем полукровке и жутких фейри, намеревавшихся заполучить нас обоих, я раз за разом мысленно возвращался к Кензи Сент-Джеймс. Мысль позвонить ей и узнать, все ли с ней в порядке, становилась все заманчивей, но я вскочил с кровати и сердито переместился в гостиную, где включил телевизор, лишь бы заглушить предательские мысли.
* * *
День прошел как в тумане. Я не отрывался от старых боевиков и даже не пропускал рекламные ролики. Старался не вставать с дивана, опасаясь, что если войду в комнату, то увижу немигающий телефон и пойму, что Кензи не звонила. Или, что куда хуже, она все-таки звонила, и у меня возникнет искушение перезвонить. Я валялся на диване, окруженный пустыми пачками чипсов, грязными тарелками и банками из-под газировки, до позднего вечера, но вскоре маме это надоело, и она раздраженно проворчала что-то о разлагающихся мозгах и пролежнях и велела сделать что-нибудь полезное.
Я выключил телевизор и сел, погрузившись в размышления. До показательного выступления оставалось всего несколько часов. Я вернулся в комнату и покосился на телефон, лежавший на углу стола. Ничего. Никаких пропущенных звонков, сообщений – ничего. Я даже не знал, радоваться мне или разочаровываться.
Однако стоило мне только потянуться за ним, он зазвонил. Не проверяя номер, я схватил его и приложил к уху.
– Алло?
– Итан? – Голос на другом конце провода, вопреки всем надеждам, принадлежал не Кензи, хоть и показался мне смутно знакомым. – Это Итан Чейз?
– Да?
– Это… миссис Уиндем, мать Тодда.
Сердце пропустило удар. Я с трудом сглотнул и крепко сжал трубку, когда голос на другом конце продолжил:
– Знаю, что полиция уже говорила с вами, – произнесла она дрожащим, надломленным голосом. – Но я… я хотела узнать сама. Вы говорили, что вы друг Тодда… Вам известно, что с ним могло случиться? Пожалуйста, я в отчаянии. И просто хочу, чтобы мой сын вернулся домой.
Ее голос сорвался на последнем слове, и я закрыл глаза.
– Миссис Уиндем, я вам сочувствую, – сказал я, тут же почувствовав себя придурком. Даже хуже – полным и беспросветным неудачником, который подвел другого человека и не смог защитить его от фейри. – Но я в самом деле не знаю, где он. Последний раз мы общались вчера в школе, до того, как я вам позвонил, клянусь. – Она тихонько всхлипнула, отчего у меня в животе возникло неприятное ощущение. – Мне правда жаль, – повторил я, понимая, насколько бесполезны эти слова. – Хотелось бы мне сообщить новости получше.
Она судорожно вздохнула.
– Хорошо, спасибо вам, Итан. Извините, что побеспокоила. – Мама Тодда шмыгнула носом и, казалось, собиралась уже попрощаться, но заколебалась. – Если… если увидите его, – продолжала она, – или если узнаете что-нибудь… вы дадите мне знать? Пожалуйста?
– Да, – прошептал я. – Если увижу его, сделаю все возможное, чтобы он вернулся домой.
Она повесила трубку, и я начал вышагивать туда-сюда по комнате, думая, как лучше поступить. Я посидел в интернете, просмотрел некоторые ролики на YouTube, открыл сайты различных оружейных магазинов, желая отвлечься, но ничего не помогало. Мне не удавалось выбросить из головы Тодда и Кензи, угодивших в запутанные игры фейри. Отчасти по моей вине. Тодд и сам играл с огнем, а Кензи была слишком упряма, чтобы понять, когда стоит отступить, но общим знаменателем во всем этом оказался я.
Теперь один из них исчез, и очередная семья переживает разлуку. Прямо как в прошлый раз.
Взяв телефон, я сунул его в карман джинсов и схватил со стола ключи. Поднял с пола спортивную сумку и собрался уходить. Уж лучше явлюсь на показательные выступления пораньше – это лучше, чем слоняться по дому и изводить себя.
На столе блеснула серебряная монета, и я застыл. Положил ее на ладонь и уставился на нее, гадая, где была Меган, что она делала. Думала ли она обо мне? Испытала бы ко мне отвращение, узнав, каким я стал?
– Итан! – раздался мамин голос из кухни. – Занятие по карате сегодня вечером? Хочешь перекусить перед уходом?
Я засунул монету в карман вместе с ключами и вышел из комнаты.
– Кали́, мам, не карате, – проворчал я, заходя на кухню. – И нет, перехвачу что-нибудь по дороге. Не жди меня.
– Комендантский час по-прежнему в одиннадцать, Итан.
Меня охватило раздражение.
– Знаю, – буркнул я. – Как и последние пять лет. С чего бы что-то должно измениться? Я ведь не достиг зрелого возраста, чтобы принимать
