ручки и закрыть ее. Им оказался старшина Дойль. Несмотря на то, что борода на три четверти закрывала его лицо, было все-таки заметно, до чего же опостылела ему такая жизнь.
Карпентер улыбнулся ему. Они с Дойлем служили вместе на базе «Чайна». Дойль был весьма привилегированной особой.
— Ба, ба! Никак это наш старый морской волк? Как дела на нижних палубах, Дойль?
— Ни черта хорошего, сэр, — голос Дойля был так же мрачен, как и его лицо. — Холодина собачья, кругом все разбросано. От посуды остались одни только черепки. Половина экипажа…
Он внезапно умолк. Глаза его расширились от изумления. Не видя Николлса и Карпентера, он уставился в какую-то точку позади них.
— Ну, так что она, эта половина экипажа?. В чем дело, Дойль?
— Боже всемогущий! — медленно, словно читая молитву, произнес ошеломленный Дойль. — Боже милостивый! — Голос Дойля резко подскочил на двух последних словах.
Оба офицера мигом обернулись. «Дефендер» карабкался — да, да, авианосец буквально карабкался по подветренному склону гигантской волны, величина которой потрясала воображение; человеческий разум не в силах был осознать происходящее. На глазах потрясенных увиденным людей, не верящих в то, что подобное может происходить в действительности, корабль, поднявшись на гребень волны, на мгновение замер, затем, задрав корму и обнажив винт и перо руля, с грохотом ринулся вниз…
Несмотря на то что судно находилось в двух кабельтовых, несмотря на свист ветра, похожий на раскат грома, удар носовой части «Дефендера» о поверхность воды едва не оглушил моряков. Прошла вечность, а «Дефендер» уходил все глубже в кипящую белой пеной пучину… Вот уже один мостик остался над водой.
Сколько времени авианосец летел стрелой, вонзаясь в глубины Ледовитого океана, впоследствии не мог сказать никто. Наконец невероятно медленно, с адским усилием корабль выбрался на поверхность моря. С палубы его стекали каскады воды. И тут взорам предстало невероятное, невиданное никогда и нигде прежде зрелище. Огромное, мгновенное, направленное вверх давление несчетных тысяч тонн воды открытую часть взлетной палубы сорвало со стоек и загнуло назад, чуть не до самого мостика, в виде исполинской буквы «U», если ее положить на бок. Зрелище это способно было лишить разума любого человека, потрясти его, отнять дар речи. Любого — только не Капкового мальчика. Реакция его была достойной события.
— Клянусь честью! — произнес он задумчиво. — Картина поистине необычная. Еще одна такая волна, еще один такой сокрушительный удар, и «Дефендеру» будет конец. Самые лучшие корабли, самые горделивые, могучие суда изготовлены всего лишь из тонких, невероятно тонких листов металла. А искореженный, изуродованный металл корпуса «Дефендера» еще одной подобной нагрузки не выдержит ни за что.
Таких ударов более не последовало. То прошла шальная волна — одно из тех могучих, необъяснимых содроганий моря, которые, слава Всевышнему, возникают раз в кои-то веки, когда Природе вздумается показать человеку — этому дерзкому, самонадеянному существу, — сколь он слаб и ничтожен… Таких волн больше не последовало, и к пяти часам дня, хотя до земли оставалось еще восемь-десять миль, эскадра, зайдя за мыс полуострова Ланганес, оказалась более-менее защищенной от волнения.
Командир «Дефендера» время от времени посылал адмиралу депеши, видно, находя в этом занятии удовольствие. На корабле, дескать, сильная течь, но он справляется, спасибо. Современные взлетные палубы в виде лежащей буквы «U» представляют собой значительный шаг вперед в области кораблестроения и нынче в моде. Конструкторам плоских палуб недоставало воображения, а как считает адмирал? Дескать, такая конструкция является прекрасной защитой от непогоды и при попутном ветре может вполне заменить парус. Получив от командира «Дефендера» последнее сообщение, где тот опасался, что самолетам теперь будет трудно взлетать, вконец издерганный Тиндалл, потеряв терпение, послал ему такую многоэтажную депешу, что всякая связь с авианосцем тотчас оборвалась.
В шесть часов без малого эскадра легла в дрейф под прикрытием находившегося в двух милях полуострова Ланганес. Ланганес невысок, и поэтому все еще усиливавшийся ветер, почти не встречая препятствий, обрушивался на бухту. Но по сравнению с тем, что творилось час назад, море было гораздо спокойнее, хотя корабли все еще сильно трепало. Крейсера и корабли охранения, за исключением «Портпатрика» и «Гэннета», пришвартовавшись к авианосцам, приняли на борт грузовые шланги для перекачки топлива. После долгих размышлений Тиндалл пришел к заключению, что «Портпатрик» и «Гэннет» будут лишь обузой для эскадры, и решил придать их поврежденному авианосцу для сопровождения его в Скапа-Флоу.
Ощущавшееся почти физически, как некое живое существо, в кубриках и кают-компании «Улисса» повисло изнурение. Позади еще одна бессонная ночь, еще одни сутки; люди не знали покоя, а отдых был невозможен. С рассеянным видом моряки выслушали сообщение по трансляции о том, что, когда шторм поутихнет, «Дефендеру», «Портпатрику» и «Гэннету» следует вернуться в Скапа-Флоу. Уже шести кораблей недосчитывалась эскадра, в строю оставалось всего восемь единиц. Она лишилась половины авианосцев. Неудивительно, что матросам было не по себе, их словно оставляли на произвол судьбы, как сказал Райли, бросали на съедение волкам. Но, как ни странно, моряки еще не озлобились вконец; удивительное дело, они не восставали, правда, лишь в силу своей пассивности и послушания. Брукс видел это оцепенение чувства, это противоестественное отсутствие реакции и терялся в догадках. Возможно, это маразм, самая низшая точка, достигнув которой, больной ум больного человека совершенно перестает функционировать, окончательное торможение всякого животного и человеческого начала. Возможно, то был последний предел апатии. Старый доктор понимал: все это объяснимо, более того, неизбежно… И все-таки какая-то интуиция, седьмое чувство исподволь твердили ему: здесь что-то не так. Однако разум Брукса был слишком утомлен, чтобы понять, что это было.
Что бы это ни было, но это была не апатия. — В тот вечер на какое-то мгновение экипаж корабля охватила волна раскаленного добела гнева. И гнева справедливого — это признавал даже сам командир корабля, но руки у него были связаны.
Вот как все началось. Во время очередного вечернего осмотра оказалось, что на нижнем рее, по-видимому обледенев, не горят боевые огни.
Ослепительно белый из-за толстого слоя льда и снега, покрывавшего его, нижний рей находился на головокружительной восемнадцати метровой высоте над палубой, в двадцати четырех метрах выше ватерлинии. Лампы боевых огней висели по концам рея; чтобы там работать, следовало или сесть верхом на рей — положение крайне неудобное для работы, поскольку сверху рея привинчена тяжелая стальная антенна радиопередатчика, — или же забраться в беседку, подвесив ее к рею. Это была достаточно сложная задача в любое время суток, но сейчас выполнить ее требовалось в самый сжатый срок, поскольку приближалось время сеанса радиосвязи. Прежде чем
