Эта приверженность коммунистов иностранным интересам и планам, которые имеют приоритет над национальными, является универсальным явлением, которое, как таковое, представляет собой вызов сохранению национального государства и самому его существованию.
Революционные войны во Франции и освободительные войны против Наполеона являются первыми в современную эпоху примерами массовой незащищенности, вызванной нестабильностью внутренних обществ и приводившей к эмоциональному всплеску в форме горячей массовой идентификации с агрессивной внешней политикой и войнами. Социальная нестабильность остро проявилась в западной цивилизации в середине десятого века. Она стала постоянной в ХХ веке в результате ослабления связей традиции, особенно в форме религии, а также в результате растущей рационализации жизни и труда и циклических экономических кризисов. Неуверенность групп, затронутых этими факторами, нашла эмоциональный выход в фиксированных и эмоционально акцентированных националистических идентификациях. По мере того как западное общество становилось все более нестабильным, чувство незащищенности углублялось, а эмоциональная привязанность к нации как символической замене личности становилась все сильнее. После мировых войн, революций, концентрации экономической, политической и военной мощи и экономических кризисов двадцатого века она достигла пылкости светской религии. Борьба за власть приобрела идеологические аспекты борьбы между добром и злом. Внешняя политика превратилась в священную миссию. Войны велись как крестовые походы с целью донести истинную политическую религию до остального мира.
Эта связь между социальной дезинтеграцией, личной незащищенностью и свирепостью современных националистических побуждений к власти может быть с особой пользой изучена на примере германского фашизма, где эти три элемента были развиты сильнее, чем где-либо еще. Общие тенденции современной эпохи к социальной дезинтеграции были доведены в Германии до крайности сочетанием определенных элементов национального характера, предпочитающих крайности вместо посреднических и компромиссных позиций, и тремя событиями, которые ослабили социальную ткань Германии до такой степени, что сделали ее легкой добычей для всепожирающего огня национал-социализма.
Первым из этих событий стало поражение в Первой мировой войне, совпавшее с революцией, которая считалась ответственной не только за разрушение традиционных политических ценностей и институтов, но и за поражение в самой войне. Революция, естественно, принесла потерю власти и неуверенность в социальном статусе тем, кто при монархии находился на вершине социальной иерархии или близко к ней. На социальном положении широких масс населения также сказалось влияние идеи о том, что поражение и революция являются результатом коварных махинаций внутренних и внешних врагов, направленных на уничтожение Германии. Таким образом, Германия была не только окружена и «обложена» иностранными врагами, но и ее собственное политическое тело было насквозь пронизано невидимыми бациллами и паразитами, истощающими ее силы и стремящимися уничтожить ее.
Вторым событием стала инфляция, вызванная ростом цен на нефть. Особенно низшие слои среднего класса всегда получали хотя бы ограниченное удовлетворение от своего превосходства над пролетариатом. Если они рассматривали социальную пирамиду в целом, им всегда приходилось смотреть вверх гораздо дальше, чем вниз. Однако, хотя они и не находились в самом низу социальной пирамиды, они были некомфортно близки к нему. Отсюда их разочарование, неуверенность в себе и предрасположенность к националистической идентификации.
Наконец, экономический кризис 1929 года по-разному поставил все различные группы немецкого народа лицом к лицу с фактической или угрожающей потерей социального статуса, интеллектуальной, моральной и экономической незащищенностью. Рабочие столкнулись с фактической или угрожающей постоянной безработицей. Те группы среднего класса, которые оправились от экономического опустошения, вызванного инфляцией, теряли то, что им удалось вернуть. Промышленникам приходилось справляться с возросшими социальными обязательствами.
Он направил все эти неудовлетворенные эмоции в один могучий поток националистического фанатизма. Таким образом, национал-социализм смог по-настоящему тоталитарно отождествить стремления отдельного немца с властными целями немецкой нации. Нигде в современной истории эта идентификация не была более полной. Нигде эта сфера, в которой индивид преследует свои стремления к власти ради них самих, не была меньше. Нигде в современной цивилизации не было равных по силе эмоционального импульса, с помощью которого эта идентификация трансформировалась в агрессивность на международной арене.
Хотя трансформация индивидуальных разочарований в коллективную идентификацию с нацией нигде в современной истории не была такой всеобъемлющей и интенсивной, как в национал-социалистической Германии, тем не менее, немецкая разновидность современного национализма отличается скорее по степени, чем по виду, от национализма других великих держав, таких как национализм Советского Союза или Соединенных Штатов. В Советском Союзе огромная масса населения не имеет возможности удовлетворить свои властные побуждения в рамках отечественного общества. Среднему российскому рабочему и крестьянину не на кого равняться, и его незащищенность усиливается практикой полицейского государства, а также уровнем жизни, который настолько низок, что порой угрожает его физическому выживанию. И здесь тоталитарный режим проецирует эти разочарования, неуверенность и страхи на международную арену, где отдельный россиянин находит в идентификации с «самой прогрессивной страной в мире», «родиной социализма» викарное удовлетворение своих стремлений к власти. Убежденность, казалось бы, подкрепленная историческим опытом, в том, что нации, с которой он себя отождествляет, угрожают капиталистические враги, возводит его личные страхи и неуверенность в коллективную плоскость. Таким образом, его личные страхи трансформируются в тревогу за нацию.
В Соединенных Штатах процесс, в ходе которого национальная власть присваивается индивидуумом и переживается как его собственная, в целом напоминает типичную картину, сложившуюся в западной цивилизации в XIX веке. Иными словами, идентификация индивида с властью и международной политикой нации происходит в основном с точки зрения типичных разочарований и неуверенности среднего класса. При этом американское общество в гораздо большей степени является обществом среднего класса, чем любое другое общество западной цивилизации. Что еще более важно, какие бы классовые различия ни существовали, в американском обществе они смягчаются, если не устраняются, общим знаменателем ценностей и устремлений среднего класса. Поэтому идентификация индивида с нацией в терминах разочарований и чаяний среднего класса является почти столь же преобладающей и типичной в американском обществе, как пролетарская идентификация в Советском Союзе. С другой стороны, относительно большая мобильность американского общества открывает широким массам населения пути для социального и экономического совершенствования. Эти возможности в прошлом имели тенденцию поддерживать довольно низкий, по крайней мере в обычное время, эмоциональный накал этой идентификации по сравнению с соответствующими ситуациями в Советском Союзе и национал-социалистической Германии.
Однако в последнее время возникли новые факторы, связанные со страхом повторяющихся экономических кризисов, угрозой мировой революции, символизируемой Коммунистическим Интернационалом, относительным исчезновением географической изоляции и опасностью атомной войны. Таким образом, в пятом десятилетии двадцатого века усилившиеся индивидуальные разочарования и тревоги вызвали более интенсивную идентификацию индивида с властью и международной политикой нации. Если, следовательно, нынешняя тенденция к все большей нестабильности во внутренних и международных делах не будет обращена вспять, Соединенные Штаты, вероятно, будут во все
