Возможно, это паранойя, но мне не нравится, что он с Фредди стоит у зеркала.
Олли отодвигается и не отдает мне ребенка.
– Все нормально.
Я покорно отворачиваюсь к шкафу. Но спиной чувствую на себе взгляд.
– Малыш, – у Олли встревоженный голос, – что это у тебя на ноге?
– Ты о чем? – я изображаю полное непонимание.
– У тебя там большая царапина.
Мне не нужно даже опускать глаза, чтобы понять, куда он показывает. Царапина с ровными краями у меня на икре сегодня воспалилась и покраснела. Я бережно дотрагиваюсь до нее.
– Наверное, веткой оцарапалась. Мы с Фредди вчера вечером гуляли по лесу. – Я быстро мысленно прикидываю: погода вчера вечером была пасмурная, но теплая. Вполне подходит для прогулки.
Олли кивает. Напряжение с его лица уходит, когда он смотрит, как я выбираю платье и туфли.
– А с Рердоном вчера все прошло гладко?
Я счастлива, что стою, отвернувшись к шкафу, потому что не хотела бы, чтобы Олли видел сейчас выражение моего лица. Он говорит о детективе Рердоне, который ведет дело Страссера. Вчера он вызывал меня на допрос, поскольку мы с Грегом вместе работали.
– Все было отлично. – Черт, почему у меня так дрожит голос? – Мне ему и рассказать-то было нечего. – Я хватаю с вешалки кардиган. – У них уже есть какие-то улики, зацепки против убийцы?
Спиной чувствую, как напрягся Олли.
– Ты же знаешь, я не могу это с тобой обсуждать.
У меня сжимается сердце. Я пытаюсь кивнуть, понять, но лучше бы он мне хоть что-нибудь рассказал. Кого копы подозревают? Что они вообще знают? И много ли, соответственно, известно Олли?
– Могу сказать одно: дело осложняется тем, что орудия убийства до сих пор не нашли, – Олли вдруг решает заговорить. – Когда найдут, тогда и получат этого парня. Или девчонку.
У меня подергивается щека.
– А что, если орудия не найдут?
– Да что ты, найдут, обязательно. – Не выпуская Фредди, Олли направляется к двери. – У Рердона лучшая команда. Они так и перекапывают сейчас всю жизнь Страссера. Что-то мне подсказывает, что «веселая» переписка, всплывшая после взлома, это только верхушка айсберга, который скрывал наш доктор. – Он с сожалением качает головой. – И это говорит о том, что мы никого до конца не знаем.
Я открываю свою шкатулку с украшениями. Не так уж я люблю их на себя вешать, но сейчас надо занять чем-то руки. Олли, однако, прав. Грегу было что скрывать. И гораздо больше, чем эти дурацкие электронные письма. Меня окатывает жаром, глаза щиплет. Кажется, я сейчас отключусь. Возьми себя в руки, Лора, уговариваю я себя. Ты должна через это пройти.
Мне нужно пару минут побыть одной, прийти в себя, поэтому я ласково улыбаюсь Олли.
– Ты мог бы взять Фредди вниз и покормить его? Там на столике бутылочка со сцеженным молоком.
Перед визитом в полицейский участок я заранее продумала все свои ответы. Рердон держался мягко и доброжелательно, но я почувствовала, что спуску он не даст никому.
– Вы слышали об электронных письмах Страссера, которые стали общим достоянием? – спросил он меня.
– Мы все о них слышали. Многие сестры говорили, что это испортит ему карьеру.
– Можете предположить, кто та женщина?
Я покачала головой. Но поверил ли он мне? По его непроницаемому лицу было не понять. Потом он стал спрашивать про благотворительный бал. Я рассказала, как Кит Мэннинг-Страссер пила мартини залпом, и о том, что Грега там не было, и как репортеры приставали ко всем с расспросами о хакерах. Сказала, что все мероприятие показалось мне претенциозным и ужасно скучным, особенно из-за того, что я была одна. Тогда Рердон захотел узнать, куда я отправилась после бала.
Я оторопела.
– А это здесь при чем?
– Мы стараемся воссоздать максимально точную картину того, где кто находился. – Он отхлебнул кофе. – Расставить, так сказать, все точки над «i».
У меня даже ладони вспотели.
– Вы меня подозреваете?
– Нет, нет, конечно же нет. – Он приподнял кустистую бровь. – Если, конечно, вам нечего мне рассказать…
У меня на кончике языка вертится самое элементарное алиби – что я ушла с бала часов в десять и поехала прямиком домой, к сыну. Да только это неправда. Рердону и делать бы ничего не пришлось, только позвонить Люси, нашей милой няне с полной сумкой университетских учебников и рюкзаком с развивающими играми и игрушками для Фредди, – и она поведала бы, что я появилась дома только в два часа ночи. Люси заснула на кушетке, а рядом с ней притулился Фредди.
И как бы это выглядело?
Сейчас я с трудом сглатываю возникший в горле комок, вспоминая, что я наплела Рердону вместо этого. Олли ведь не мог прочитать, что я говорила о своем алиби, ведь не мог же? Он слишком правильный, чтобы нарушать полицейскую этику. Муж ничего не знает. Ни про бал, ни про то, что произошло год назад. Про Грега, про ту ночь. Ночь, когда все началось. Рердону я об этом тоже не рассказывала. Этого я не расскажу никому. А теперь Грег унес эту тайну с собой в могилу.
Тогда было ужасно холодно, в тот январский вечер год и три месяца назад. Вьюга так и бушевала – даже воздух пах снегом, – а у нас выдался трудный день, и мы оба хотели выпить. Я скользнула в приятный полумрак «Модерна», шикарного бара в новом пафосном отеле, открывшемся напротив больницы. Всю мою шапку облепили кристаллики льда. И шапку Грега тоже.
Мы с Грегом устроились рядом на банкетке возле аквариума с экзотическими рыбами. Я заказала бокал вина. Когда нам принесли напитки, Грег поднял тост: «После такого денька, как сегодня, мне это необходимо, – он покрутил головой, разминая шею. – Даже не знаю, как мы ухитряемся выдерживать некоторых коллег в этой больнице, день за днем? Ты понимаешь, о чем я?»
Мне всегда льстило, когда Грег говорил, что считает меня «одной из своих». Только было непонятно, почему он так считает. Но мне нравилось, что он видел во мне какую-то глубину, что-то особенное, что выделяет меня среди прочих, – что-то, чего я даже сама в себе не различала.
Так мы просидели час, болтая на обычные темы – безобидные сплетни о пациентах, последний сериал на «Нетфликсе», который нам обоим понравился, забавные фишки из девяностых. Мне отчаянно нужен был этот вечер. Дома обстановка была напряженной и мрачной, я постоянно балансировала на грани – хотелось либо запустить чем-то в стену, либо разразиться слезами. Казалось, глядя друг на друга, мы с Олли постоянно видим только одно:
