кадушки и капустки принеси.
Взяв деревянную миску, я метнулся в погреб, нагреб капусты, наложил соленых огурчиков, принес и водрузил на стол.
— Экий ты отрок быстрый да ловкий. В церковь почему не ходишь? На исповеди ни разу не был. — Отец Серафим строго посмотрел на меня. Блин, я и правда, за эти четыре с половиной месяца в церковь заглянул от силы раза два, не больше. А ведь это прокол. Выручила знахарка:
— Так болеет он, отец Серафим, нормально говорить только начал, а то все заикался да мычал. Оздоровеет тогда и придет на исповедь. Софрон Тимофеич, налей-ка по первой.
Дед быстренько разлил по стаканчикам самогонку:
— Ну, за твое здоровье, Савватеевна!
Гости, не чинясь, хряпнули по рюмочке и вкусно захрустели огурчиками. А я выскочил во двор к пацанам, хлопочущим вокруг самовара.
Глава седьмая
Зима в России, как известно, приходит неожиданно, но это не про жителей Сосновки. Приход зимы они отпраздновали еще осенью грандиозной пьянкой. Как там у поэта:
«В деревне празднуют дожинки,
А за окном летят снежинки.»
Не знаю, что праздновали пейзане села Сосновка, но праздновали они основательно: с песнями, плясками и мордобоем. В связи с этим вылезло одно отвратительное явление: пьяные мужички частенько жен своих лупили, а отдельные особенно пакостные индивидуумы, еще и всячески над своими бабами издевались, причем издевались на показ, прилюдно.
Вспомнил вот: еще пролетарский философ и русофоб Фридрих Энгельс, в какой то, из работ, писал об этом явлении в сибирских деревнях, иллюстрируя дикость и варварство русских, утверждая вслед за своим другом Марксом, что русский народ в массе своей народ не «исторический» и контрреволюционный. Заблуждались основоположники, сильно заблуждались. Не пройдет и тридцати лет как вся благополучная Европа вздрогнет и обделается от яростной русской революции.
Хотя должен заметить, что, не смотря на всю русофобию основателей, марксизм все таки, самое адекватное философско-социальное учение, что бы там не говорили по этому поводу, современные апологеты капиталистического хипеса.
Ну да бог с ними и с основателями и с апологетами. Сибирские мужики, почему жен своих колотят?
Помню, летом хоронили одного дедка, когда шли с кладбища, жену покойного, маленькую сухую старушонку, кто то спросил:
— Что Ефимовна, жалко поди старичка то?
На что та ответила неожиданно резко:
— Ну как же не жалко то! Иду да оглядываюсь, как бы не догнал, да не набил.
Я, тогда не обратил на эти слова особенного внимания, да и летом, ввиду сугубой занятости сельчан сельхоз-работами, все это не выходило за рамки обычных семейных дрязг. Но зимой некоторые утырки оторвались по полной. Один из таких угрёбищ запряг свою бабенку в пристяжку к лошади и та, раздетая, в одной рубахе и босиком, подгоняемая не слабыми ударами бича, была вынуждена бежать рядом с санями.
Но такой беспредел осуждался большинством сельчан. Аким Силантьев, пользуясь своей властью, и привлекши в помощь братьев Щербаченков, пресек это откровенное глумление над бедной женщиной. Иван с Кузьмой немного перестарались и чуть не прибили садиста. Но это крайний случай. Вопли же избиваемой мужем очередной бабенки, раздавались над заснеженным селом чуть ли не каждый вечер.
Надо сказать, что и я неким образом приложил руку к этим экзорцисам. Число женщин, щеголявших с синяками под глазом, заметно увеличелось сразу же после шоу, устроенном, с моей подачи, старостой и священником. Но этих не состоявшихся ведьмоборцев, женского пола, мне ни сколько не жалко. Поделом им.
При очередной встрече со знахаркой, спросил у нее о причинах столь постыдного явления. Та на секунду задумалась и выдала:
— А что разве у вас баб не бьют?
— Бьют. — Был вынужден констатировать факт. — Бьют, но это происходит очень редко. Да и к тому же за это и в тюрьму сесть можно.
— Ну а ты жену свою бил?
Я даже поежился, представив в какой форме вылилась бы Ленкина ярость, если бы я посмел ее ударить. Ведь когда она шла по улице с двухлетней дочерью (а мы жили тогда в частном секторе, где по улицам бегало довольно много собак), то даже здоровенные собачары оббегали ее стороной. А она была женщиной миниатюрной, нежной и хрупкой. И обидным несправедливым словом ее запросто можно было довести до слез. Но я не позавидую тому, кто б ее ударил или, не дай бог, обидел бы, ее ребенка. В таких случаях она превращалась в натурального «берсерка». Были, знаете ли, прецеденты.
— Я женщин не бью в принципе. Да и моя жена не из тех, кто стерпит побои.
— Вот ты и сам ответил на свой вопрос. Бабам у нас деваться некуда вот многие и терпят, ну а тех кто не стерпит, тех и бить опасаются. Да и мужиков вроде тебя на селе достаточно. Вон дед твой, Софрон Тимофеич, на жену руку ни разу не поднял. Сыновья его такие же. Ванька так тот, только что, пылинки со своей Варьки не сдувает.
— Я бы тоже с той Варьки пылинки сдувал. Пироги у нее знатные получаются. Я таких вкусных пирогов и не ел никогда. Да и сама она женщина сдобная.
— Все вам мужикам сдобное подавай. — Засмеялась знахарка.
Между тем зима в этом году выдалась снежная. Середина декабря всего, а снегу навалило уже с полметра. Мы с Архипкой чуть ли не каждый день чистим дворы: сначала их двор, потом наш. Назаровский пригон тоже иногда чистим. Тетка Степанида держит корову и телку. Жрут эти две скотиняки здорово, соответственно и навозу производят изрядную кучу, а там еще куры да поросенок подросший, ну а нам за ними убирать.
Хорошо еще, что у нас с дедом нет ни коровы ни кур ни поросенка, а за тремя лошадьми дед сам ухаживает. Мне пока не доверяет. А еще дед катает зимой валенки. Вообще то, валенки или пимы, по местному, тут катает, чуть ли не каждый третий. Но ни у кого на селе, да и в ближайшей округе не получаются такие как у него. Местные называют их чёсанки. Тонкие, легкие, очень теплые и, в отличии от обыкновенного сибирского пима, белые и мягкие.
Заказывают эти валенки еще с осени, размеры небольшие, видимо для женщин, иногда и вовсе малюсенькие, для детей. Кузькина шестилетняя дочь Анфиска и Егорка Назаров в таких щеголяют. Шерсть для валенок заказчики везут свою, ну то есть не свою конечно, а овечью, но уже протеребленую и очищенную от вездесущего репейника. Принимая шерсть, дед взвешивает ее на безмене, и соглашается,
