у меня летом по травке с клюшками бегать. Все лучше, чем кое как обутыми ногами, мяч, набитый соломой пинать.
А может девок научить? Представил, как местные девы носятся по полю в своих, длинных до пят, сарафанах, в платочках и с клюшками, засмеялся. Нет, девок играть в хоккей заставить не удастся. Такой продвинутый модерн село не переживет и пейзане забьют меня как мамонта, ни дед ни братья Щербаченки не спасут. Хотя кое что в направлении эмансипации одной девицы сделать нужно.
Вон она в окружении подруг тараторит чего то, руками машет, а те хихикают и глазками стреляют в нашу сторону. Видно про нашу дружную четверку сплетничают. Ишь как зелеными глазищами сверкает и, кажется, в мою сторону поглядывает.
— Ленька …! Ленька! Немтырь ты че завис то? Катьку что ли не видел? — Антоха толкает меня в плечо. Блин нахватались пацаны от меня всяческих слов.
— Чего тебе?
— Чего, чего! Пошли, говорю, к вам, нарты возьмем и двинем кататься на Марьину Горку. Там спуск долгий, целую версту проехать можно.
— А чё! Пошли.
— Девок давай позовем. — Внес предложение Архипка. И тут же заорал: — Девки! Пошли кататься на Марьину Горку.
— А на чем кататься то.
— Нарты у деда Щербака возьмем длинные такие.
Есть у нас такие санки узкие и длинные, с широкими полозьями, дед с сыновьями на них бревна весной по насту возят. И обзываются они нартами. Девчата немного приуныли — деда реально побаивались в селе. Архипка их успокоил:
— Не бойтесь девки! Дед Щербак разрешил нам с Ленькой санки брать.
Девчонки ожили, пошептались, похихикали и Катька, смеясь, крикнула:
— А вы нас отвезите туда. — И они снова засмеялись.
— Ладно прокатим. — Я подмигнул пацанам. Мы вытащили сани и я, кланяясь, провозгласил:
— Карета подана! Мадамов прошу занять места.
Девчонки хихикая сели в санки, и справедливо ожидая, от нас подвоха вцепились друг в друга. Мы впряглись в длинную веревку и бегом потащили легкие санки с повизгивающей и смеющейся поклажей. Завидев впереди большой сугроб с мягким снегом, я тихонько сказал:
— На счет три опрокидываем сани. Раз, два, триии! — и громко взвизгнувшие малолетние красотки забарахтались в снегу. Мы, как истинные джентльмены, стали помогать им выбираться из сугроба и отряхиваться. Разумеется, Катьку Балашову вытаскивал и отряхивал от снега я. И мне это нравилось.
Платоха, отряхнув свою жертву, уселся в сани и солидно произнес:
— Ну всё девки! Вы в санях не усидели, теперь нас повезете. Пацаны садись. — Упрашивать нас было не надо. Быстро уселись и выжидающе уставились на красавиц. Те, пошептавшись, постреляв в нашу сторону глазками и похихикав, схватили веревку и потащили санки. Дорога шла под горку и девчонки развили изрядную скорость. Платоха, сидевший впереди, сказал:
— Сейчас опрокидывать будут. Держись за санки, пацаны. — Мы схватились за санки, ну и перехитрили сами себя. Мало того что воткнулись в сугроб головами, так еще сверху нас накрыло перевернувшимся транспортом. Девчонки, помогать нам выбираться из под саней не стали, а наоборот, коварно закидали снежками.
Так веселясь, добрались до пресловутой горки. А там, на вершине к нашим саням прицепились еще чуть не десяток самых разномастных санок и, под радостный смех и визг, веселый поезд полетел вниз по склону, набирая скорость. Я сидел в середине и, прижимая к себе, одетую в нелепую шубейку и радостно визжащую, зеленоглазую девчонку, сам кричал что то, напрочь забыв о том, что вообще то, я старый циник, пессимист и ёрник, а не начинающий только что жить, тринадцатилетний мальчишка.
Вечером лежа на лавке и стараясь не обращать внимания на доносящийся из-за стенки могучий храп, размышлял о том, что ж это такое было? Почему я залип на двенадцатилетнюю соплюху, пусть даже и напоминающую мне чем то мою Ленку. Разумеется не Ленку — бабушку, а ту с которой только что познакомился и мы шли с ней по Ленинскому проспекту в кинотетор «Родина». На ней было чудное бирюзовое платье, открывающее ее стройные, загорелые ножки, выше колен сантиметров на двадцать, белые туфельки-лодочки, а на голове прическа типа «карэ»
Она цокала каблучками по асфальту и смеялась над моими рассказами, а я, неся какую то чепуху, любовался ее тонким профилем, с гордо задранным носиком, ее большими зеленоватыми глазами, изящной тонкой шейкой, ну всем остальным, разумеется. Но Ленке на тот момент было двадцать лет. Вполне взрослая девушка. А этой двенадцать и что между ними общего?
Есть, есть общее, и это не только зеленые глаза, но и какая то чистота, наивность, а еще бьющая через край энергия и жажда жизни. Вот что привлекало меня в Ленке всегда, а в сочетании с ее внешностью, делало ее неотразимой и не только для меня. Пришлось, знаете, побороться кое с кем за ее внимание и взаимность.
Но это было в другой жизни. А в этой что? Неужели здесь я педофил? Если не брать во внимание то, что этой тушке всего тринадцать лет, то несомненно педофил, но к счастью педофил платонический. Ну как Льюис Кэрролл с его Алисой и даже более платонический, чем Льюис, тот все таки мужик взрослый.
Правда на мой не просвещенный взгляд книжка его про «Алису в Зазеркалье» полная хрень заумная, а не детское чтиво, но как говорит Сидорович из моей любимой игры «Тени Чернобыля»: «Я в чужие дела не лезу», хотят отыскать эстеты-математики в ней какой то скрытый глубокий смысл — пусть ищут. Я же человек простой, и абсурдную чепуху, нагороженную этим чудаком, так и называю.
А вот портрет Алисы Лиделл мне нравится, спасибо Льюису за то, что сохранил для нас ее образ. И скорее всего, не прав я по поводу его книги. Вполне возможно весь смысл этой экзотики не дать забыть ту чудную девчушку, однажды встретившуюся в его жизни. И если это так, то я снимаю перед ним шляпу и беру свои слова обратно. С этим и заснул.
А утром припёрся к нам сам господин староста — Аким Силантьев. Сняв шапку и покрестившись на иконы, не раздеваясь, присел к столу. На вопрос деда, что привело его к нам в такую рань, сказал:
— Шатун возле села объявился, Софрон Тимофеич. Утром раненько прибег до меня Ивашка Соболев, ну ты знаешь его, домишко его крайний, рядом с согрой.
— Да знаю я тут всех и Ваньку тож. Летна боль! Ты по делу давай.
— Ну дак я по делу. Прибег, значит, трясется, говорит вышел ночью во двор по малой нужде
