Читаем без скачивания Ввсилий Шуйский - Руслан Скрынников

Он должен был подать государю чашу с отравленным вином во время причастия. Видимо, в заговор были втянуты лица из семейного храма государя или же других кремлевских храмов. Только они могли поднести царю святые дары.

Тайная казнь монахов нанесла немалый ущерб репутации Лжедмитрия. В начале 1606 г. шведские дипломаты, получив из Москвы ложное известие о смерти царя, высказали предположение, что скорее всего его убили сами русские, так как «Дмитрий» исповедовал папистскую религию и вскоре после начала своего царствования велел казнить нескольких православных монахов.

Дознание о покушении на жизнь царя проводилось в сентябре 1605 г. Шуйские были озлоблены гонениями и после возвращения из ссылки присоединились к заговору.

Последовали новые покушения.

Одно из них произошло в январе 1606 г. Глубокой ночью неизвестным лицам удалось пройти через все стрелецкие караулы и подобраться к царской спальне. Во дворце поднялась суматоха. Не успев как следует одеться, самозванец схватил оружие и в сопровождении двух стрелецких голов — Федора Брянцева и Ратмана Дурова — бросился искать злоумышленников. Удалось схватить трех человек, но они ни в чем не признались, и их поспешили казнить.

Вскоре после этого события аресту подвергся дьяк Андрей Шерефединов. И. Масса утверждал, что дьяк, подкупленный боярами, готовил убийство царя. Более подробно обстоятельства дела изложил начальник дворцовой стражи Я. Маржарет. По подозрению в заговоре, писал Маржарет, был схвачен один секретарь или дьяк, его пытали в присутствии П. Ф. Басманова, но он не сознался и не выдал главу заговора, которым был, как позднее стало известно, Василий Шуйский.

Противники самозванца опасались разоблачения. Арест Шерефединова поверг их в ужас. Но дело за отсутствием улик было прекращено, а дьяка отправили в ссылку. Боярская дума была высшей инстанцией, расследовавшей государственные преступления. Поскольку некоторые из ее руководителей сами участвовали в заговоре, сыскное ведомство оказалось парализованным. Нити следствия, тянувшиеся вверх, бояре мгновенно обрывали.

Заговорщики должны были позаботиться о том, чтобы лишить самозванца покровительства короля Сигизмунда III и избежать войны с Речью Посполитой после переворота. С этой целью они использовали вдовствующую царицу Марию Нагую.

Польский гетман Жолкевский сообщил в своих записках, что Марфа Нагая через некоего шведа подала королю весть о самозванстве царя. Можно установить имя шведа, исполнившего поручение Марфы и ее единомышленников. Им был Петр Петрей. Бояре выбрали его потому, что Петрей был лично известен Сигизмунду III и к тому же находился на царской службе в Москве. На встрече с Сигизмундом III Петрей заявил, что Лжедмитрий «не тот, за кого себя выдает», и привел факты, доказывавшие самозванство царя. Швед рассказал королю о признании царицы Марфы, а также сослался на мнение посла Гонсевского, только что вернувшегося из Москвы и «имевшего такие же правдивые и достоверные сведения о Гришке», как и сам Петрей.

Петрей получил аудиенцию у Сигизмунда III в конце ноября 1605 г., когда король праздновал свадьбу с Констанцией. Сам Сигизмунд подтвердил, что именно в дни свадьбы московские бояре вступили с ним в переговоры насчет свержения Отрепьева.

Вслед за шведом Петреем в Краков прибыл царский гонец Иван Безобразов. Он должен был вручить Сигизмунду III грамоты московского царя. Кроме официального поручения, ему предстояло выполнить секретное задание, которое он получил от бояр, тайных врагов Лжедмитрия.

Любая огласка могла привести на эшафот и гонца, и его покровителей.

Безобразов был принят в королевском дворце и от имени своего государя испросил у Сигизмунда III «опасную» грамоту на проезд в Польшу московских великих послов. Грамота была вскоре изготовлена, но гонец, следуя инструкции, отказался принять ее из-за того, что в ней был пропущен императорский титул «Дмитрия». Перед отъездом московит, улучив момент, дал знать королю, что имеет особое поручение к нему от бояр Шуйских и Голицыных. Король доверил дело пану Гонсевскому. Его свидание с Безобразовым было окружено глубокой тайной. Но ближайшие советники Сигизмунда III получили своевременную информацию о переговорах. Гетман Жолкевский поведал о них миру в своих мемуарах. Через Безобразова московские вельможи извещали короля о намерении избавиться от обманщика и предлагали царский трон сыну Сигизмунда Владиславу. Гонец говорил о царе в таких выражениях, которые поразили Гонсевского. Бояре укоряли короля в том, что он дал Москве в цари человека низкого и легкомысленного, жаловались на жестокость Лжедмитрия, его распутство и пристрастие к роскоши и под конец заключали, что обманщик недостоин Московского царства. Гонец Иван Безобразов не имел нужды прибегать к околичностям и дипломатии, так как бояре еще раньше установили прямой контакт с королем и успели оказать ему некоторые услуги.

Большие разногласия в Боярской думе вызвал вопрос о браке «императора». Поддержанный польскими советниками, царь твердо решил заключить брак с Мариной Мнишек, как то было предусмотрено самборским договором.

Дума и православное духовенство не одобряли брака царя с католической «девкой». Мнишек была во всех отношениях незавидной партией. Ее роду недоставало знатности. К тому же ее семья погрязла в долгах и стояла на пороге разорения.

Дело было столь важным, что исполнение его надлежало поручить первым боярам государства. Польская тайная Канцелярия фактически отстранила Боярскую думу от переговоров о царском браке. Вместо бояр в Польшу в качестве свата отправился «худородный» дьяк Афанасий Власьев. Ранее, 16 августа 1605 г., ему было вручено царское послание к Юрию Мнишеку.

В ноябре 1605 г. в королевском замке в Кракове польская знать торжественно праздновала помолвку царя с Мнишек. Особу царя представлял Власьев.

Юрий Мнишек слал будущему зятю письма с докучливыми просьбами насчет денег и погашения всевозможных долгов. Большие суммы потребовались ему для того, чтобы нанять для царя войско.

Помолвка царя с Мариной Мнишек по католическому обряду вызвала негодование в православной Москве. Фанатики честили царскую невесту как еретичку и язычницу.

Казанский архиепископ Гермоген требовал вторичного крещения польской «девки». Но патриарх Игнатий не поддержал его. В угоду самозванцу льстивый грек соглашался ограничиться церемонией миропомазания, которая должна была сойти за отречение от католичества.

Лжедмитрию удалось сломить сопротивление духовенства. 10 января 1606 г. близкие к нему иезуиты сообщили, что противники царского брака подверглись наказанию, но никто из них не предан казни. Лжедмитрий сам поведал об этом секретарю Бучинскому в таких выражениях: «Кто из архиепископов начали было выговаривать мне, упрямиться, отказывать в благословении брака, и я их поразослал, и ныне никаков человек не смеет слова молвить и во всем волю мою творят». Первым наказанию подвергся неугомонный Гермоген. Архиепископа отослали в его епархию в Казань и там заключили в монастырь. Церковная оппозиция приумолкла, но ненадолго. Агитация против самозванца не прекращалась. Ее исподволь разжигали бояре-заговорщики, князья церкви и монахи.

Предметом серьезных разногласий в Боярской думе был вопрос о финансах.

Самозванцу пришлось потратить огромные суммы, чтобы рассчитаться с польскими наемниками, казаками и повстанческими отрядами. Не менее крупные расходы были связаны с коронацией.

По традиции государи при восшествии на трон жаловали дворянам двойное или даже тройное жалованье. Секретарь Лжедмитрия Ян Бучинский с похвалой отзывался о его щедрости к дворянам. По его словам, «служивым, кто имел десять рублей жалованья, дано 20, а кто тысячю, две дано». Названный секретарем десятирублевый оклад положен был многим членам Государева двора, а тысячный оклад — боярам и думным людям. Членов думы было более 70, членов двора — до двух тысяч. Выдача двойных окладов должна была опустошить и без того оскудевшую государеву казну.

С помощью членов Канцелярии самозванец отправил крупные суммы денег в Речь Посполитую. В ноябре 1605 г. Ян Бучинский отвез Юрию Мнишеку 200 000 злотых. Месяц спустя сенатор получил еще 100 000 на оплату долгов королю. Царь сделал важную оговорку: его тесть мог отдать деньги в королевскую казну или взять себе. Запись в Дневнике, составленном помощником Мнишека, не оставляет сомнения в том, что сенатор присвоил деньги, предназначенные королю.

После переворота бояре говорили, что Растрига передал Мнишекам и королю 500 000 злотых (более 150 000 рублей), а потом в Москве пожаловал Мнишеку еще 300 000 злотых (90 000 рублей), истратив, таким образом, 800 000 злотых (242 424 рубля). Обличая «вора», дума, по всей вероятности, преувеличила цифры.

Чтобы расплатиться с семьей Мнишеков и с другими кредиторами в Польше, самозванец решил использовать драгоценности из древней царской сокровищницы. По подсчетам голландского купца Исаака Массы, цена отправленных в Речь Посполитую сокровищ составляла 784 568 флоринов, или 130 761 рубль. Согласно Дневнику Юрия Мнишека, царь подарил невесте шкатулку с драгоценностями, которые (как говорили) оценивались в 500 000 рублей, или более полутора миллионов злотых.