Читаем без скачивания Тысяча жизней. Ода кризису зрелого возраста - Борис Кригер

В последнее время, окунаясь во французский язык и франкоязычную культуру, я начал понимать, что простое путешествие не дает представления ни о стране, ни об образе мыслей ее жителей. Теперь, пропуская через себя буквочки с аксант эгю и аксант сир-конфлекс, я общаюсь с лучшими умами Франции… Теперь мне друг и Пьер, и Жан. (Я, конечно, имею в виду Пьера Бомарше и Жан-Жака Руссо.) А путешествия —что путешествия? Так, дорожная пыль, холодные багеты, дурные официанты, дробно топающие стоптанными башмачками по грязному полу, подающие мидии вместо устриц и с ужимками Луи де Фюнеса кричащие на кухне: «Франсуа! Дю шоколад!»

Это разве Париж? Это разве Франция, какой мы ее любим и знаем?

В аэропорту имени Шарля де Голля, этого Бонапарта середины двадцатого века, я видел одну русскую женщину, отправляющуюся рейсом на Москву. Она прочувствованно говорила подруге: «Давай побудем тут еще минутку. Здесь еще Париж, а там уже нет…»

Я, честно говоря, был раздражен и хотел поскорее уехать. Париж – огромный город, переполненный иммигрантами, – на меня давил. Я искал его в кафе и в соборах, тот самый настоящий Париж моей мечты. И вы знаете – я его нашел, но не в материальном обличип, а в моих пыльных французских книгах и в парижских журналах, которые я позволил себе выписать.

Приехав в Париж, вы сталкиваетесь с иммигрантами, которые имеют мало общего с духом этого города. Редкий француз позволит себе говорить с вами без ужимок и воздержится от излюбленной своей игры (если вы обращаетесь к ним по-английски, они делают вид, что не понимают, а если вы пытаетесь поговорить с ними на французском, они отвечают вам по-английски). К тому же они не беседуют с вами на темы, выходящие за пределы цен на проезд в такси и съема автомобиля напрокат.

В глубинке вы, конечно, можете найти тех, кто уважит вас своим французским, ибо никакого другого языка не знает, однако содержательность подобного разговора вызывает большие и вполне обоснованные сомнения, ибо глубинка во всех странах – одинакова… Кроме простой народной мудрости, от нее трудно чего-нибудь ожидать, а простую народную мудрость мы и сами знаем, не маленькие.

Я совершил одно замечательное открытие в Париже, жаль только, слишком поздно… В Париже нужно все время пить вино. Ничего, что кислое. Вы же не жалуетесь на горькие лекарства, когда вам необходимо излечиться от какого-нибудь недуга… Там все пьют. Практически с утра. Весь Париж сидит на террасах перед бистро и ресторанчиками, и все пьют вино. Когда в одном местечке я заказал французское пиво – на меня посмотрели, как на идиота, и были правы, потому что оно оказалось сладким!

Пейте вина Бургундии: «Кот-д'Ор», «Кот-де-Бон», «Кот-де-Нюи», «Божоле», «Шабли», или вина Бордо: «Шато Бриссон» из Антр-де-Мер, «Шато Малар», какая разница! Вино пьют не для вкуса, а для легкости в голове и головокружительного падения в объятья матушки Франции, любящей только пьяных и легких душой.

Короче говоря, так или иначе, посещение города всеобщей мечты на трезвую голову не позволило мне приобщиться даже на йоту к тому, к чему я стремился всю жизнь, – к свободному французскому духу, легкому настроению и глубокой светлой мысли…

Однако в последующие годы мне удалось этого добиться, но только виртуально, так сказать, или астрально, если вам нравится такое слово, остренькое, как лепестки астры. Таким образом, я решил стать немножко французом, и если у вас хватит терпения листать мою книгу и дальше, я расскажу вам как.

Глава двадцать седьмая

Как я вторгся в Скандинавию

Многие из людей живут бессознательно, не отдавая себе полного и вразумительного отчета о мотивах своих поступков и природе своих побуждений. Я, в общем, сам провел большую часть жизни в таком неопределенно-подвешенном состоянии. Только в последнее время я начал требовать от себя объяснений и ответов на вопросы: «Почему я этого хочу?» или «Почему я этого не желаю?». И хотя тот факт, что, задавая эти вопросы, я подспудно осознаю направление ответа и тем самым облегчаю свою участь самовопрошателя, все-таки изрядной ясности с самим собой, увы, мне не удалось достигнуть и поныне.

Раньше же я руководствовался короткоживущи-ми объяснениями своих поступков и действовал скорее по наитию, чем пользуясь определенным выводом разума. Конечно, совершив какой-либо поступок или приняв какое-либо решение, я находил много убедительных объяснений его сокровенного смысла и целей. Однако, честно говоря, ясности в голове у меня не было, и относился я к себе с некоторым отстраненным интересом исследователя: «И чего он учудит в следующий момент?»

Судьба меня как-то миловала, и когда я совершал парадоксальные поступки, рано или поздно все утрясалось, и парадоксальность моих действий притуплялась в свете последующих многомысленных рассуждений и самоуговоров.

Итак, я изложил в предыдущих главах, что в России жизнь свою не представлял и уехал оттуда, еще будучи девятнадцатилетним ребенком (как меня охарактеризовал напоследок один московский таксист, муж какой-то маминой родственницы, у которой мы остановились перед отъездом в Будапешт, откуда самолет нас доставил в Израиль).

Так началось скитание Вечного Жида по имени Боря Кригер. В Израиль я не хотел ехать, интуитивно понимая, что ничего хорошего там не будет. Как раз тогда над Ближним Востоком висел ультиматум папаши Буша, и вот-вот должна была начаться война, которая не заставила себя долго ждать.

Но выхода не было, жернова отъезда, виз, ОВИРа и прочих сухостей завертелись неумолимо, и нужно было ехать… Ходили какие-то наивные слухи, что прямо в аэропорту в Израиле людям предлагают ехать в Новую Зеландию, и я верил, хотя теперь думаю, что эти слухи намеренно распространялись Сохнутом, чтобы заманить несчастных советских евреев, которым ехать в Израиль хотелось примерно так же, как сесть голой попой на ежика, но оставаться в стране каждодневно дорожающего мыла тоже хотелось не очень.

(Если я не прав и кто-то уехал таким образом в Новую Зеландию, заранее прошу прощения у Сохнута, что переоценил его умственные способности.)

Кстати, я должен раз и навсегда перестать верить, что в дальних странах, про которые мы практически ничего не знаем, жизнь лучше и светлее. Не далее чем вчера приятель сообщил мне, что отсидел год в тюрьме в Новой Зеландии. Повязали его сразу по прибытии, за связь с какими-то темными личностями. Суд присяжных признал виновным в «попытке того и попытке сего»… Во как… Он еврей, свинину не ест, а в тюрьме только свинина. Стал весить 50 килограммов, видок, как из Освенцима, насилу выжил среди аборигенов. Так что все страны и государства – ГОВНО в равной мере, и в гробу я всех их видал в белой обуви 32-го размера. Почему 32-го? А чтобы жало… Представляете, лежите вы всю оставшуюся вечность в гробу, а вам тапочки жмут. Ну не жуть ли?

Кстати, Шопенгауэр как-то по пьяни мне прохрипел, мол, не бойся смерти, умирая, ты возвращаешься в то же состояние, в коем ты пребывал до рождения… А я ему – до рождения у меня не было трупа! А он как прыснет на меня всем, что было у него во рту…

– ScheiBe[42]! – разобрал я его всхлип, только и всего. Так я и не понял, что он имел в виду… То ли что я —ScheiBe, то ли что мой труп – ScheiBe, не знаю; он упал лицом в баварский картофельный салат и, поскольку салат подавали теплым, сразу в нем уснул, и я не стал его будить…

Итак, Израиль встретил меня суровой правдой-маткой… Сначала послал убирать апельсины на ливанской границе, где кибуцники мне привили стойкую аллергию к запаху промозглых рабочих зарниц и к общему стилю проживания с сованием носа в чужую жизнь на уровне экономии туалетной бумаги. Потом Израиль не давал мне жениться на любви всей моей жизни (впоследствии Маськине), выдворял ее из страны, судил нас раввинатским судом и упорно хотел при этом забрать меня в израильскую армию и убить. Мне даже стало смешно, как активно взялись израильские придурки за мою особу… Вообще, видимо, мелкие страны, как мелкие шавки – злые, громко лают и кусаются, а крупные – просто волкодавы. Видимо, из-за того, что в Израиле людей немного, у государства там более индивидуальный подход к личности. Если в России личность хотят ограбить и убить вообще, то в Израиле почему-то хотят ограбить и убить именно тебя, на индивидуально-конкретном уровне, что, безусловно, не может не льстить усредненному еврейскому самолюбию.

Я стойко победил большую часть перечисленных напастей, но затаил на мой милый Израиль БОЛЬШУЮ злобу – и за ночи в противогазах, и за попытку выдворения моей жены в 24 часа, и за многое-многое другое, от чего приличное государство могло бы как-нибудь постараться воздержаться, напрячься, наступить на горло своей разбойничьей песне и не сваливать на голову девятнадцатилетнего иммигранта, приехавшего с открытыми глазами и душой отдать свои силы маленькой, но гордой стране… Израиль удивительно изощренно научился бороться со стариками, женщинами и детьми, терроризируя их налогами, угрозами, недаванием и отбиранием гражданства… Если бы Израиль так боролся со своими истинными врагами – арафато-хамас-ной сволочью, – цены бы этой стране не было, на руках бы ее носили, и на ночь бы на заборе ее флаги вывешивали от гордости за такого борца-гиганта. Но, увы, только с детьми да со стариками силен воевать Израиль. Причем не с арабскими камнеметателями, а с родными русскоязычными иммигрантами, которым, в общем, некуда больше податься и которые выучили его двухтысячелетней давности закорючки и заглаголили языками пророков и христов… Но Израилю этого мало, ему нужны пророки да христы по-настоящему, для заклания и распятия, не своими силами, так силами своих врагов, не борясь с которыми Израиль становится самым главным врагом своего собственного народа.