Закончив вылизываться, Депресняк вскочил на стол Улиты, смахнул на пол пару забытых пергаментов с доносами и разлегся между чернильницей и большой печатью мрака, служившей для продления регистраций суккубам и комиссионерам.
«Ну и дела! – подумала Даф. – От меня ничего не прячут! Никаких тайн! Бери – не хочу! Шпионаж в таких условиях просто неинтересен!»
Она подошла к столу, посмотрела на печать, протянула руку и ясно ощутила, что трогать ее ни в коем случае не следует. Всякая материальная вещь имеет свою… нет, не ауру, ауру имеют люди… вещь же, если смотреть на нее истинным зрением, имеет некий контур – доброжелательный, нейтральный или, напротив, скрыто враждебный. Например, хороший хлеб, черствый хлеб и хлеб отравленный – имеют три совершенно разных истинных контура, три отпечатка в бытии, даже если внешне ничем не отличаются.
У печати же мрака вообще не было контура. Провал. Черная дыра. Кое-как заштопанная толстыми нитками прореха на рубище бытия, под которой были лишь смерть и Тартар.
Даф отошла от стола и заглянула в приоткрытую дверь кабинета Арея. Там ее встретила неожиданная пустота, будто вместе с собой Арей, уходя, унес и истинную сущность всего, что его окружало. Только сквозняк перекатывал по полу белые хлопья пыли. Паркет был гнилой, провалившийся. С большим трудом вновь настроившись на прежнее зрение – здесь ее что-то не пускало, – Даф увидела кресло Арея и рядом на столе два футляра с мечами. Один был меч самого Арея, другой же – Мефодия. Оба меча окружало плотное кольцо тьмы. Коснуться их означало обречь себя на служение мраку. Флейта Даф сама собой издала тонкий, жалобный звук.
Даф вернулась в приемную. В углу белело несколько мраморных античных статуй из числа так никогда и не найденных лопухоидами в развалинах Помпеи. У одной из них пистолетным выстрелом был отбит нос. Должно быть, Улита сегодня опять не понравилась себе в зеркале.
«Как-то все по-дурацки! – подумала Даф. – В Эдемском саду я скучала. Все смотрели на меня, как на неправильного стража. Теперь я должна присматривать за Мефодием, хотя Троил, отдавая мне этот приказ, явно сам находился под воздействием темного артефакта. А раз все дело в артефакте, выходит, присматривать за Мефодием мне велел мрак? Хм… Тогда почему Прозрачные Сферы, которые опекают самих стражей, взяли меня под свое покровительство? Все как-то уж запутано, противоречиво… Будь мне, скажем, тридцать тысяч лет, я бы, может, и разобралась. А тут всего каких-то тринадцать тысяч! Бедный я, несчастный ребенок, у которого нету сил!.. И в Буслаева я не влюблюсь, пусть не надеется! Будь ему хотя бы лет так пятнадцать-шестнадцать тысяч… Правда, он выглядит все равно взрослее… Тьфу ты! Опять я не о том думаю!»
В маленькой комнатке за хлипкой дверцей ходил по спинке дивана и бормотал что-то ворон Арея. Даф остановилась снаружи и, приоткрыв дверь, прислушалась.
– После смерти душа бродит в лабиринте тех грехов, в паутине которых запуталась при жизни. Мрак творит в мире зло посредством людей. Рыбы не знают, что такое вода, ибо живут в воде и только ею. Злом воздаст тебе твой враг, больно отплатит ненавистник, но несравненно горшее зло принесет тебе заблуждающийся ум… – бубнил ворон.
Даф заглянула к нему в закуток. Ворон искоса посмотрел на нее круглым глазом, повернулся другим боком и, вдруг вырвав из облезшего крыла одно из немногих оставшихся перьев, бросил его Даф. Дафна присела, глядя на перо и думая, что это может значить. Перо было тусклое, с обдерганными краями и… абсолютно черное. Даф стало жутко. Ей даже захотелось на миг, чтобы Депресняк свернул шею глумящейся птице.
Прочитав ее мысли, ворон торопливо залетел в клетку. Должно быть, его собственное высохшее тело еще представляло для него некую ценность.
– Если нет сил гореть и разливать свет, то хоть не застить его, – произнес он с укоризной.
Было ли это цитатой или его собственными словами, Даф так и не поняла.
Неожиданно Депресняк зашипел и выгнул спину. Дафна оглянулась. Глаза кота смотрели на стену. Дафна сосредоточилась, скользнула сознанием сквозь камень, увидела то же самое, что и кот, и, спотыкаясь, заспешила наружу. Оказавшись под сеткой, она быстро стала карабкаться наверх, по строительным лесам, гремя железной лесенкой.
На четвертом уровне строительных лесов, на безопасном расстоянии от опознающей руны сидел Эссиорх. В руках у стража-хранителя была банка с пивом и палка копченой колбасы, от которой он решительно откусывал крепкими зубами. Дафна остановилась в замешательстве.
Эссиорх поднял на нее мученические глаза.
– Не удивляйся! Мое тело все время хочет есть и пить. Еще оно хочет с кем-нибудь подраться. Тоже почти постоянно. Но это не самое страшное, – пожаловался он.
– А что самое страшное? – спросила Даф.
Страж-хранитель пнул тяжелым ботинком леса.
– Это кошмарно… Оно разговаривает с женщинами! – произнес он с ужасом.
– Ну и что?
– Как ну и что? Женщины – это кошмар, это гибель для всякого мыслящего существа. Они сотворены из ребра Адама на скорую руку. Это невыносимо! И еще им все время нужна помощь.
– Всем нужна помощь. Мне например, – философски сказала Даф.
Эссиорх возмущенно замахал руками и сделал колбасой колющее движение, какое делает гладиатор, приканчивая поверженного врага ударом в прорезь шлема.
– Одна из них сегодня со мной заговорила. Ей требовалась срочная консультация. Она притворялась такой беспомощной! О женщины, о коварство!
– А что за консультация?
– Она спросила: где троллейбусная остановка.
– Ну и ответил бы, – отозвалась Даф. Она не видела здесь проблемы.
– НО ЭТО ПРОИЗОШЛО НА ОСТАНОВКЕ ТРОЛЛЕЙБУСА! Я немедленно указал ей на этот вопиющий факт и посоветовал впредь быть внимательнее. Выручить ближнего – моя обязанность. И я пошел дальше. А дальше началось самое страшное.
– Что же? Она оказалась переодетым стражем мрака?
– Хуже. Она догнала меня. Она сказала, что передумала ждать троллейбус, и попросила меня донести ей сумку. И опять я не решился отказать.
Даф засмеялась.
– А ты не знал? Женщинам нельзя носить тяжелые сумки.
– Тяжелую? У нее была совсем маленькая сумочка. Такая крошечная кожаная сумочка, в которую даже ключи приходится заталкивать! Я нес ее сумочку и не поднимал глаз, а она хохотала и зачем-то пыталась меня щекотать!
– Кошмар! Ты нарвался на душевнобольную! – посочувствовала Даф.
Эссиорх кивнул.
– Я тоже так думаю. Мы шли, шли, и это было бесконечно. А на перекрестке я бросил сумочку на асфальт и убежал, как презренный комиссионер, за которым гонятся златокрылые. А эта наглая дочь Евы хохотала мне вслед! О, если б я мог прямо сейчас вернуться в Прозрачные Сферы и играть там на флейте! Но, увы, это невозможно! Я не могу оставить тебя без опеки ни на миг!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
