и их — просто так, на всякий случай. Рыбаки отдали ножи без возражений — хотя и не без матерных комментариев по адресу чужаков, которым делать нечего, кроме как беспокоить порядочных людей.
Из документов нашёлся только потрёпанный судовой журнал с записями на русском, что характерно, языке: об уловах, заходах в порт, погоде, неполадках, мелких происшествиях на борту. В одной, сделанной трое суток назад, говорится о пароходе, встреченном на подходах к Живому. Здесь же значилось название, латиницей — «Griza mevo».
— Что за судно? — осведомился Роман, хотя и сам знал ответ.
— Так ваше, из Зурбагана. — охотно ответил шкипер. — «Гриза Мево», «Серая Чайка» по-нашему. Уже в третий раз к нам приходит.
— А где оно сейчас?
— В Живом стоит, под погрузкой. Говорили — послезавтра уйдут. А вам, стало быть, они нужны?
— Любопытно… — Роман сунул журнал под мышку. — это я забираю. Потом верну, даю слово. — добавил он, увидев как вскинулся шкипер.
На этом обыск закончился. «Латр» взял дубок на буксир (Дзирта отправила на «приз» мичмана с двумя вооружёнными палашами и револьверами матросами) Роман перебрался на «Квадрант», и суда, задымив трубами, двинулись, держась милях в трёх от Северного Берега — так, кажется, назвал шкипер Дмитрич это побережье? — в сторону лежащего за горизонтом города со странным названием «Пост Живой».
* * *
Беседу со шкипером дубка решено было провести в два этапа. Для начала, Врунгель пригласил его к себе в каюту и накормил флотскими макаронами. Шкипер угощение оценил — как же, легендарное блюдо, никто никогда не пробовал, но все знают! — и уплетал так, что за ушами трещало. Потом на столе появилась бутылка «Столичной» — и пошло-поехало…
Выждав оговоренные сорок минут, Сергей нанёс капитану визит — и, вернувшись в кают-компанию, где Казаков на пару с Романом уже изготовились потрошить размякшего пленника, сообщил, что второй акт марлезонского балета состояться не может по причинам от них не зависящим. Сомневающимся было предложено убедиться самим — что Роман с Казаковым и проделали, по очереди заглянув в приоткрытую дверь капитанской каюты.
Там дым стоял коромыслом — табачный, голубоватый, он валил из распахнутого настежь иллюминатора. По столу катались две пустые водочные бутылки; третья наполовину пустая, с чёрным ромом, стояла между початой банкой солёных огурцов и тарелкой с нарезанной крупными ломтями варёной колбасой. Оба морских волка сидели, обнявшись на койке и хором исполняли «Раскинулось море широко…». Слёзы лились по морщинистым, в багровых прожилках, физиономиям, от сдвоенного капитанского рыка дрожали переборки, матросы у штурвального колеса с ухмылками переглядывались — ну, даёт старичьё! — а старпом «Квадранта», бывший студент новороссийской мореходки, всего три месяца, как присоединившийся к переселенцам острова Валуэр, старательно делал вид, что ничего особенного, собственно, не происходит. Море спокойно, других судов на горизонте не видно, а что капитан позволил себе расслабиться — ну, так все мы живые люди, бывает…
Следственные действия, таким образом, откладывались как минимум, до утра. До пункта назначения, загадочного Поста Живой предстояло идти ещё не меньше трёх часов и, не желая, потратить это время впустую, Роман выложил на стол первую из «улик» — винтовку шкипера. Первым взялся за неё Сергей — он долго вертел винтовку в руках, клацал затвором, рассматривал извлечённые из магазина патроны — непривычного вида, с латунными гильзами и длинными, с закруглёнными кончиками, пулями, — и, наконец, заявил, что это винтовка системы Манлихера, образца 1895-го года. Такими, добавил он, была вооружена армия Австро-Венгерской империи во время Первой Мировой Войны. Выпускали их на двух заводах — в австрийском городе Штайр и в Будапеште, на оружейной фабрике FEG. Эта сделана в Штайре — видите латинская S поверх клейма?
— Это что же, прадед нашего шкипера был австрияком? — осведомился Казаков. — Или чехом, как бравый солдат Швейк?
Сергей пожал плечами.
— Ну почему же? Совсем не обязательно. Таких стволов и в России хватало, по большей части, из австрийских трофеев. А потом, уже в восемнадцатом, когда австрияки с немцами зашли на Украину ими кто только не пользовался — и красные, и махновцы, и белые, те же дроздовцы… Они много их взяли на румынском фронте, а потом унесли на Дон, к Деникину.
— Никогда слыхал о такой системе. — признался Роман, в свою очередь завладевший винтовкой. Казаков хмыкнул.
— Слыхал, только забыл. Вернее, читал. Если помнишь, в «Швейке» был полковник, который всё доматывался до солдат с вопросом — почему те свои винтовки называют «манлихеровинами»? Так вот это и есть та самая «манлихеровина»!
— Дерьмо, наверное, раз так назвали! Трёхлинейке наверняка в подмётки не годится. Та и надёжнее, и проще, и вообще…
— Это ты из собственного опыта заключил? В тире стрелял, или по лесу пришлось побегать?
Роман смутился.
— Нет, откуда? Читал… и вообще — все пишут, что мосинка лучшая винтовка в мире!
— На заборе тоже пишут, а бабушка подошла, пощупала — сучок! — ухмыльнулся, теперь уже откровенно насмешливо, Сергей. — Перед войной в офицерской среде нашей армии считалось хорошим тоном ругать эти винтовки за чувствительность к загрязнению — из-за щели для выброса пустых пачек. — он перевернул винтовку и продемонстрировал собеседникам нижнюю часть магазина. Но потом, уже на фронте, выяснилось, что всё это фигня, набившаяся грязь легко удалялась и на надёжность не влияла. А вот это — дело другое…
Он передёрнул затвор.
— Обратили внимание, никаких движений рукояти взвода вверх-вниз? — он дважды повторил движение. — У «манлихеровки» прямоходный затвор, взводится в два движения, а не в четыре, как у «маузера» или трёхлинейки. И очень удобный, надёжный предохранитель, а у мосинки его, считай, вовсе нет! Ну и в остальном вполне себе удачная система, точная, скорострельная, и отдача не слишком сильная — не то, что наша, которая в плечо лягает, как копытом!
— Вон оно как… — теперь Роман рассматривал старую винтовку с уважением. — Не знал, буду иметь в виду.
— Учись, студент, пока я жив! — Сергей назидательно поднял вверх палец. Ну, что у тебя там ещё?
Роман покопался в нагрудном кармане и выложил на стол фотокарточку — старую, с вырезанными узорчатыми зубчиками краями, всю в пятнах, то ли от времени, то ли от реактивов.
— Вот, позаимствовал на дубке — на корме, в будке, там у шкипера нечто вроде отдельной
