Вечером того же дня, без нескольких минут восемь, успокоившаяся Хэтти последний раз взглянула на себя в зеркало и чуть громко не расхохоталась. Из зеркала на нее смотрело настоящее пугало. Ее замечательные светлые кудри были полностью закрыты глубоким, надвинутым на лоб, отделанным кружевом александрийским чепцом бледно-зеленого цвета. Можно было подумать, что под ним скрывается голова, на которой вообще отсутствуют волосы. На переносицу она посадила одолженные у повара очки. За их толстыми выпуклыми стеклами было почти невозможно разглядеть ее лучистых синих глаз. И это было еще не все. Чтобы убедить даже самого безразличного к моде человека в том, что мисс Ролланд не имеет о ней ни малейшего понятия и вообще лишена всяческого вкуса, она еще надела подходящее платье. Оно было подобрано в тон чепцу — такого же тошнотворного горохового оттенка, только чуть темнее. К достоинствам платья, несомненно, можно было отнести его длину. При такой длине туфли вовсе не нуждались в щетке.
Хэтти отвернулась от зеркала и сдвинула очки на нос.
— Тьфу-тьфу, со зрением и здоровьем у меня пока все в порядке. Так что, пожалуй, я их на время спрячу. Надену, когда уедет сэр Арчибальд. Ну чем не замечательный вид? Вот увидите, Милли, не успеет начаться вечеринка, как меня провозгласят вожаком бабуинов.
Конечно, сэр Арчибальд никогда не опустился бы до вульгарного сравнения собственной дочери с представителем обезьяньего племени, и все же ему показалось несколько странным, что Генриетта надела этот огромный чепец: «Не рановато ли ей носить такие вещи?»
Но она с невозмутимым видом заявила, что такой чепец — крик моды в этом сезоне. И хотя ему было по-прежнему трудно согласиться с ней, ее самоуверенный тон отбил у него охоту заниматься этим вопросом.
— Хорошо, Генриетта, — сказал он, — это не имеет особого значения. Все равно ты будешь лучше всех молодых леди. Ах да, дитя мое, вот что мне сообщил лорд Мелбери. Тебе не придется слушать оглушительное сопрано, о котором я тебе говорил. Оказывается, они решили устроить обыкновенную вечеринку с картами. По-моему, это как раз для тебя. Поднатореешь в игре.
Если бы можно было шлепнуть его по уху за такие слова, Хэтти непременно сделала бы это. «О Боже, — подумала она, — новые заботы». Она предпочла бы лучше до бесконечности слушать самое оглушительное сопрано. Пение, во всяком случае, отвлекало бы внимание людей от нее.
Когда Джон, их грум, помогал ей устроиться в экипаже, она тихо бормотала какие-то заклинания, моля Всевышнего о том, чтобы вечер у леди Мелбери прошел в узком кругу. Она бы даже согласилась с тем, чтобы там собрались все политики до единого, лишь бы не было особо важных персон. Тогда по крайней мере ей не пришлось бы заниматься светской болтовней. Она тяжко вздохнула, понимая, что все будет, увы, совсем не так.
Тем временем экипаж остановился у городского особняка Мелбери, и Хэтти вылезла из коляски с видом молодой леди умирающей от нетерпения вкусить все прелести бала. Остановившись на ступеньках у парадной двери, она подождала, пока экипаж с сэром Арчибальдом не покатил дальше по мощенной булыжником улице. Затем осторожно вынула из ридикюля очки и приладила их на носу, в самом что ни на есть неподходящем месте.
Вздохнув поглубже и скосив глаза, она с силой стукнула кольцом на двери.
На стук почти тотчас вышел Хиггинс, дворецкий Мелбери, вышколенный человек с манерами лорда и проницательными глазами. При виде столь невзрачной особы у него брезгливо дернулись ноздри, однако он не подал виду, и голос его прозвучал совершенно бесстрастно. Точно так и сам он внешне выглядел невозмутимо-равнодушным.
— Да, мэм. Я вас слушаю.
«Ну что же, для начала неплохо», — решила Хэтти, от которой не ускользнула промелькнувшая на его лице брезгливость. Если уж дворецкий оказался столь чувствительным, то, наверное, у нее есть неплохие возможности отпугнуть и всех остальных. Может быть, никто к ней и не подойдет за весь вечер? Дай Бог.
— Я мисс Генриетта Ролланд, — торжественно произнесла она, упиваясь своим гнусавым выговором, и улыбнулась ему во весь рот. Она представила, как омерзительно должен звучать ее голос для чужого уха, если она сама слышит его таким. Эта мысль доставила ей невероятное удовольствие.
После ее слов лицо Хиггинса заметно побледнело. Он вдруг осознал, что стоявшая перед ним леди в платье горохового цвета — дочь сэра Арчибальда, самого уважаемого из всех знакомых сэра Мортимера и такого же рьяного, как и его хозяин, сторонника тори. Дворецкий был просто потрясен. Столь невзрачная наследница явно не украшала человека с такой политической карьерой, как у сэра Арчибальда. Неудивительно, что его светлость не устраивает приемов у себя на Гросвенор-сквер.
Глава 9
Леди Коринна Мелбери обвела глазами заставленную цветами гостиную. Лицо ее озарила довольная улыбка, какая бывает у женщины, ощущающей себя в роли радушной хозяйки. Сэр Мортимер вежливо удалился и увел вместе с собой большую часть своих политических единомышленников, таких же, как он сам, серьезных джентльменов в строгих костюмах. Те немногие из них, кто остался в гостиной, разбились на небольшие группки и скромно держались в стороне от весело щебетавших леди и светских щеголей.
Спустя несколько минут леди Мелбери еще раз оглядела присутствующих и, убедившись, что большинство гостей уже собралось, дала знак оркестру играть вальс. Живой ритм немецкой музыки обратил оставшуюся часть политиков в бегство.
Улыбка еще не успела сойти у хозяйки вечера с лица, как вдруг она заметила Хиггинса с виновато-извиняющейся гримасой на лице. Рядом с ним стояла высокая молодая леди в ужасающем наряде. Первое, что бросалось в глаза, это жалкий зеленый чепец и немыслимые очки. «О Боже, — с содроганием подумала леди Мелбери, — кто бы это мог быть? Может быть, леди просто ошиблась адресом?» С деланно-непринужденной улыбкой она грациозно двинулась ей навстречу.
— Мисс Генриетта Ролланд, миледи, — представилась молодая леди.
«Господи! — снова воскликнула про себя леди Коринна. — Так это же дочь сэра Арчибальда». Взглянув во второй раз на Генриетту, она вдруг почувствовала, как в ней проснулся материнский инстинкт. Она вспомнила, что супруга сэра Арчибальда скончалась много лет назад, и участливо посмотрела на его несчастную дочь, как на заброшенного осиротевшего ребенка.
— Ах, Генриетта, моя дорогая девочка, как это мило с вашей стороны. Как хорошо, что вы пришли на этот вечер. Ну что же вы встали здесь, дитя мое? Пойдемте, я хочу представить вас моим друзьям. Ведь вы никого не знаете в Лондоне?
