ШИРОКОВ: Да, хочу увеличить. Видишь ли, вес танка позволяет…
АЛЕША (перебивая): Лучше б ты броню усилил…
(Неприятная длинная пауза. Алеша жует яблоко. Широков встает и молча уходит).
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Алеша, ты жесток. (Пауза) Алеша, ты жесток. Откуда это у тебя?
АЛЕША: Всё оттуда же…
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Но причем тут папа? Что за дикая логика? Ты хоть на секунду представь себя на его месте. Что он должен чувствовать, когда…
АЛЕША: Представьте себя на моем месте.
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: (вглядываясь). Ты выпил?
АЛЕША: Да.
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Где?
АЛЕША: А это уж позволь мне знать.
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: С папиным шофером? С Гаврилой?
АЛЕША (напевая уходит): Если Ленке звонить будут — всё равно кто — позовите меня (уходит).
(Пауза)
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА (зовет): Федя! (громче) Федя!
ШИРОКОВ (входит делано-весело): Ты звала меня? (долго смотрят друг на друга. Понимают. Он подходит, обнимает ее за плечи, молчание). За что он меня, Саша? За что?…
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Не обращай внимания. Он выпил.
ШИРОКОВ (гневно): Где?
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Наверно, с Гаврилой. Тот ему всё подсовывает… Сколько раз просила…
ШИРОКОВ: Я ему… (бежит в сад).
ГОЛОС ШИРОКОВА: Гаврил!
ГОЛОС ГАВРИЛЫ: Ага!
ГОЛОС ШИРОКОВА: Я тебе сколько раз приказывал… Зачем Алеше водку даешь?
ГОЛОС ГАВРИЛЫ: Да я не давал…
ГОЛОС ШИРОКОВА: Врешь! Смотри, чтобы это было в последний раз!
(Широков входит одновременно с появившимся Алешей).
АЛЕША: Ты зачем его?
ШИРОКОВ: Не твое дело! Еще выгоню в шею!
АЛЕША: Не смей трогать его!
ШИРОКОВ: Не твое, говорю, дело!…
АЛЕША: Меньше всего — твое! Строй свои мясорубки и не вмешивайся в чужие дела!
ШИРОКОВ: Алексей, замолчи!
АЛЕША: Я не мальчик, и ты мне не указка!
ШИРОКОВ: Замолчи, говорю!
АЛЕША: А-а ну вас совсем… (уходит, Александра Сергеевна утирает слезы).
ШИРОКОВ: Ну, будет, будет, Саша… Нервничает парень… Будет… будет… (взволнованно расхаживает по комнате). Да-да, растили, учили… А знаешь, ведь дети-то у нас в общем замечательные! Замечательные огоньки-то наши… (пауза). Где Наташа с Женей?
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: В исторический ушли… Нет, постой, в Третьяковку.
ШИРОКОВ: А ведь тут любовью пахнет.
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Что ж… мне Женя нравится.
ШИРОКОВ: И мне… Честный, интеллигентный и, по-видимому, порядочный человек.
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Да, забыла тебе сказать: Наташу вызывали вчера на бюро ячейки и сделали строгий выговор по комсомольской линии…
ШИРОКОВ: Это еще за что?
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Что собрания стала пропускать… «отлынивает», как они выразились, от общественной нагрузки в университете.
ШИРОКОВ: Какие уж тут собрания и общественные нагрузки, коли девка влюблена по уши… Вот дураки: скоро и любить запретят. Впрочем, отчасти уже запретили. Этот закон о браках с иностранцами…
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Потом стали придираться к ее последнему докладу о Достоевском: и то не так, и это не так… Одним словом выговор.
ШИРОКОВ: Эх, разозлюсь, я, кажется, в конце концов… Сколько у нас дикого, глупого, жестокого… Неужели они думают, что оттого, что насильно засунули мне красную книжку в карман, что нацепили генеральскую форму, что задарили орденами, — неужели они думают, что от этого я буду молчать, когда они делают глупости?…
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Федя, тише, пожалуйста… Ведь и у стен есть уши.
ШИРОКОВ: Да, пошли они к чорту, и плевать мне на их МГБ, МВД, НКВД… До меня у них руки коротки… Я им нужен, как воздух. Вот подожди: у нас осенью совещание в Кремле с членами правительства, и я доложу прямо Молотову. Или вот немедленно позвоню министру и попрошу дать взбучку этим умникам… Бот сейчас возьму и позвоню!
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА (с улыбкой): Сегодня воскресение (слышен шум подъехавшей машины). Кто это, наши?
ШИРОКОВ: Они… (Телефотый звонок. Широков берет трубку). Да… кажется дома, сейчас позову.
АЛЕША: Кого?
ШИРОКОВ: Кузьмича (кричит) Аполлон Кузьмич! К телефону!
ГОЛОС КУЗЬМИЧА: Иду.
ШИРОКОВ: Я еще немножко поработаю, а ты — хочешь — посиди возле… Тут ребята приехали, Кузьмич придет.
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Пойдем (уходят. Входит Кузьмич. С веранды входят Наташа и Климов).
КУЗЬМИЧ (в телефон): Пал Палыч… Готов, конечно, готов… И черви есть. Выхожу. Будьте здоровы.
НАТАША (обнимает Кузьмича): Аполлон Кузьмич! Женя, вы любите Кузьмича?
КЛИМОВ: Очень… Аполлон Кузьмич, я всё хотел спросить вас: в каком вы родстве с Наташей?
КУЗЬМИЧ: В довольно близком. Мой батюшка был незаконнорожденный сын сапожника Чечкина, а сапожник Чечкин доводился двоюродным братом дедушки Федора Федоровича… Так вот как тут?
КЛИМОВ: Тут трудно сразу сообразить.
НАТАША: Я иногда зову его дядей.
КУЗЬМИЧ: Прошу прощения, мне пора на рыбалку (уходит).
КЛИМОВ: Замечательный у вас дядя.
НАТАША: Да, потешный. Сердце у него золотое… Так вот, Женя, я хочу закончить: почему я не люблю современной живописи. Мне всегда кажется, что бездарные люди свою творческую беспомощность прикрывают какими-то необычными, надуманными, бьющими на эффект формами. Ведь изображать просто — трудно. Простота свойственна только большому таланту.
КЛИМОВ: Вы правы, Наташа. Но я хочу сказать вот о чем: искусство, всякое искусство, в том числе и живопись, всегда шло в ногу со своей эпохой. Эпоха же требует своих форм… Другие идеи, другие задачи. Да, наконец, и самый ритм жизни другой. Ну, например, сколько лет писал Суриков свою «Боярыню Морозову»?
НАТАША: Кажется, семь.
КЛИМОВ: Ну, вот. Какой же художник в наше время может себе позволить такую роскошь — писать одну картину семь лет? Вот жизнь и начинает диктовать свои условия и, в так называемом модерном искусстве есть своя закономерность и оправданность, в идее-то; хотя целиком я его не принимаю.
НАТАША: Вы часто посещали выставки в Америке?
КЛИМОВ: Почти ни одной не пропустил. Для меня всё было ново. И картины и люди, посещающие выставки. Помню, на одной из таких выставок, году в сорок седьмом, я познакомился с американским журналистом Юджином Смитом — и вступил с ним в спор, защищая наши, конечно, взгляды на искусство. И зна- ее, что меня тогда уже поразило?
НАТАША: Ну-ка?…
КЛИМОВ: Не взгляды его — они довольно сумбурны, — а его отношение к искусству. Отношение человека, которому никогда не придет в голову мысль о том, что…
НАТАША: Что?…
КЛИМОВ: Искусство можно оградить какими-то рамками… что…
НАТАША: Я вас поняла, и очень хорошо поняла. Вы говорите о свободе.
КЛИМОВ: Вот именно.
НАТАША: Вам понравилась Америка?
КЛИМОВ: Вы уже как-то спрашивали… Там много хорошего.
НАТАША: И много плохого?
КЛИМОВ: Есть и плохое.
НАТАША: Вы бы поехали еще раз? (садится за пианино и тихо наигрывает).
КЛИМОВ: Поехал бы. Но навсегда — нет.
НАТАША: Почему?
КЛИМОВ: Я слишком русский для Америки. И очень люблю мою родину.
НАТАША: Родина! Милая родина! Слово-то какое: Ро-ди-на! Как это хорошо! Но вас могут еще послать?
КЛИМОВ: Конечно, могут. Не в Америку, так в Англию (он стоит за ее спиной, она наигрывает). Только теперь это всё сложнее… Дело в том, что теперь сложнее…
НАТАША (настораживается):: Почему сложнее?
КЛИМОВ: Я люблю теперь родину вдвойне… втройне… вдесятеро, потому что…
НАТАША (перестает играть, тихо): Потому что? (повертывает голову и смотрит снизу вверх на Климова. Он наклоняется и целует ее). Женя… Когда?…
КЛИМОВ: Да в тот день, когда я вошел в этот дом…
НАТАША: И я тогда же… Так всё неожиданно… Я никогда не забуду, как ты сказал, помнишь? «Нет, я ничего не привез»… Это так мне понравилось.
КЛИМОВ: Зато…
НАТАША: Молчи… Пойдем, пойдем!… Алеша идет!
КЛИМОВ: Куда?
НАТАША: Ну, а я откуда знаю? Куда-нибудь… Куда-нибудь. В сад! (уходят в сад).
(Входит Алеша, подходит к телефону, снимает трубку, снова кладет ее).
АЛЕША: Никого и ничего (заглядывает на кухню) Вера!
ГОЛОС ВЕРЫ: Что вам?
АЛЕША: Вера, зайди.
ВЕРА (входит, в руках у нее свежевыстиранная рубаха): Что вам?
АЛЕША: Ох, какая ты сегодня нарядная, красивая!
ВЕРА: Не подлизывайтесь, нечего…
АЛЕША: Вера, где это там… спрятано? Стаканчик.
