— Сейчас! Сейчас я вам открою! Подождите! Я его вырубила! Только не шумите!
Последнее предложение вырвалось из нее с обморочным присвистом. Глаз телевизора переливался в углу, но на картинке Амти сосредоточиться не могла.
Какое глупое место, чтобы поставить телевизор. Телевизор, подумала Амти, должен стоять в центре комнаты, чтобы сидеть на диване и смотреть на Шацара. Как все правильные граждане. Амти подумала об этом, потому что услышала его голос. Ей показалось даже, будто бы он здесь, в комнате. Голос его был для Амти реальнее всего происходящего, реальнее даже шума выбиваемой двери.
Шацар говорил:
— Граждане Государства, сегодня радостный день для каждого из нас. Мы боролись с Инкарни, людьми тьмы, и каждая капля их пролитой крови спасала кого-то из нас, людей света. Мирных людей, желающих жить и работать на мирной земле. Но каждая эта капля стоила нам очень дорого. Мы умирали за безопасность нашего мира, но, наконец, наша бесконечная война может быть окончена. Вскоре мы готовы будем поставить точку в этом грустном и скорбном времени, когда мы вынуждены были выкорчевывать сорняки нашего поля. Любая операция по удалению инородного элемента, как знает каждый врач, должна проходить по-возможности, при полном сохранение функциональности и аккуратном ее ведении, быстро. Теперь у нас есть способ уничтожить их всех и разом. Вскоре, максимум через полгода, когда мы завершим последние приготовления, в мире не останется ни одного Инкарни, и они никогда не появятся вновь. Мы уничтожим людей тьмы, мы уничтожим тьму. Возрадуйтесь, граждане, ибо грядет день очищения. Пусть вас не пугает разлука с теми Инкарни, что кажутся вам близкими. Мы все заживем счастливее и свободнее в чистом мире абсолютного света….
Шацар говорил что-то еще, но Амти уже не слышала, не слышала она и шума, с которым проникли в квартиру Адрамаут и Мескете. Амти почувствовала, что теряет сознание. Ты опять все делаешь не так, подумала Амти, тебя ведь уже перестали душить.
А потом Амти поняла, что падает. Она попыталась опереться о большое зеркало, и неожиданно оно оказалось, как вода. Точно как вода, оно было холодным, мокрым, и она упала туда, как упала бы в озеро.
Амти не потеряла сознание, как ожидала. Наоборот, ей стало лучше, будто впервые она смогла дышать по-настоящему. Впервые в жизни. И хорошо ей было ровно до тех пор, пока она не почувствовала запах. Пахло сладко и мерзко, пахло плотью, пахло кровью. И было тепло. Амти открыла глаза, потом закрыла, потом снова открыла. Она не могла поверить в то, что видит. Все казалось ей ненастоящим, карнавальным, почти захотелось засмеяться. Она находилась в огромном мраморном зале, всюду были зеркала, темные и жуткие. Амти была в самом конце зала, прямо перед ее глазами была колонна из костей. Из настоящих костей, человеческих костей, сплавленных друг с другом. И такие колонны шли по всему залу, и Амти думала, что если такие страшные, невероятные, отвратительные вещи поддерживают потолок, то рухнуть должно небо.
А потом Амти рассмотрела остальное. Сверху на нее капнула кровь, поправив очки, она подняла голову и увидела, как с потолка на крюках свисают человеческие тела, искаженные самым жутким образом. Все было так неправильно, что даже красиво. Кости, пробивавшие плоть змеились, образуя невероятно красивые узоры. Цветы из плоти распускались на стеблях позвонков. Сквозь глазницы текли ручейки крови, будто где-то внутри, прямо в чашах черепа, бились живые сердца. В клетке костей распускались и увядали легкие. Все эти существа, так страшно искаженные, все еще были живы.
Амти подташнивало, но все же она не могла глаз оторвать от этого ужаса. В зале было тепло, как в парнике, все эти органы, мышцы, все это вырабатывало жар живого тела. Амти выглянула из-за колонны и увидела прекрасный сад, орошенный кровью, текущей сверху. Если не смотреть на потолок, то можно сказать — нет на свете ничего прекраснее. Самые чудесные цветы росли здесь: белые и красные розы, невероятные, пятнистые орхидеи, нежные лилии. Пятна крови смотрелись на них, будто прекраснейшие краски.
Зал был хорошо освещен огнем, и тени плясали и плавились, так что даже когда Амти не смотрела на потолок, она видела искаженные силуэты страдающих на крюках существ.
А потом Амти услышала, как открылась дверь, она скользнула за колонну, прижалась спиной к зеркалу, но оно оставалось твердым. Амти зажала себе рот рукой, чтобы не всхлипнуть, она не знала, куда спрятаться. Зал был большой, ее не было видно, но вдруг кто-то пройдет до конца. Краем глаза Амти видела вошедших.
Высокая и статная женщина, чье лицо было закрыто черной вуалью шла впереди. У нее было длинное, почти прозрачное платье, не закрывавшее тела. Ее белая, обнаженная кожа, казалось, светилась. Из-за лопаток у нее спадало то, что Амти приняла сначала за странноватую часть платья, но рассмотрев поняла — это были щупальца, длинные, пульсирующие и черные, как сама ночь. Они спускались вниз до самого пола. Чуть позади нее шел человек с когтями, похожими на когти большой кошки. Его тело украшала затейливая сеть шрамов, из-за которой кожа казалась похожей на змеиную.
— Моя Царица, — говорил этот человек, голос его тоже почти не напоминал человеческий, столько в нем было рычащих и шипящих звуков. — Вы уверены, что хотите этого?
Царица, подумала Амти, это же Царица Двора. Как она страшна и как она прекрасна. Царица даже головы не повернула в сторону мужчины. Она задрала голову, и капля крови упала на ее вуаль.
— Когда-то мой Адрамаут и моя Мескете подарили мне в подарок это место. Разве это не прекраснейшее из всего, что ты видел? Ах, какие сладкие крики издавали эти несчастные существа, когда здесь была моя милая девочка. Что ты думаешь, Харрум?
У Амти дыхание перехватило. Адрамаут и Мескете? Они сделали это для Царицы? Они действительно были чудовищами, часть Амти это знала, но и вообразить не могла такой дикой жути. Наверное, они были здесь очень важными людьми, если имели право дарить подарки Царице. Может быть, ее генералами. Царица говорила «мой Адрамаут» и «моя Мескете» так лично и чувственно, будто они делили с ней постель, а не служили ей.
У Царицы был царственный и холодный тон, она вся будто была изо льда, ее белая кожа и звонкий, спокойный голос заставили Амти задрожать.
— Безусловно, моя Царица, — сказал Харрум. — Нет ничего прекраснее вашего сада. Я благодарю вас, что вы взяли меня с собой на вашу чудесную прогулку.
Царица принялась напевать какую-то песенку, мелодичную и печальную, и Харрум замолчал. Когда она закончила, Харрум открыл было рот, но Царица взяла его за подбородок, сжала пальцы так, что кости хрустнули.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
