неопределенной должности консультанта, коллеги не понимали, что́ такой человек в отделе делает, и на всякий случай называли его по имени-отчеству.
Вызову он удивился несильно. Во-первых, ослиная жизнь отучила сильно удивляться. Во-вторых, ГэЗэ давно сулился вызвать для беседы по душам, да всё времени не находил. Очень уж занят: и Ленинград на нем, и Коминтерн. Обычно с субботы по вторник ГэЗэ находился в городе на Неве, руководил Колыбелью Революции, а со среды по пятницу, переместившись в Москву, — мировым пролетарским движением. Выходных у него не бывало. Только теперь, через три месяца смог выделить окошко для разговора со старым приятелем.
Поднимаясь в лифте на режимный этаж, где кабинеты высшего руководства, Абрамов настраивался на короткую беседу: как дела — есть ли проблемы — надо бы посидеть по-человечески, потом какой-нибудь важный звонок и молчаливое рукопожатие поверх телефонного аппарата.
Показал дежурному пропуск, тот проверил по журналу, кивнул. Красная ковровая дорожка до дверей приемной. «Товарищ Абрамов? — Поворот пальца на диске. — Григорий Евсеевич, к вам Абрамов… Проходите, товарищ».
— Здорово, Темя! — тряхнул рыжими кудрями ГэЗэ, идя навстречу с протянутой рукой. — Помнишь пресловутый пломбированный вагон? Как Ильич нас склонял по-всякому за недисциплинированность. И мы решили, что мы разносклоняемые существительные. Ты — Темя, я — Пламя, Цхакая — Знамя, Инесса — Вымя. Кто у нас Сокольников-то был?
— Кажется, Бремя. За туповатость.
— А ты — Темя, за башковитость. Твоя башка мне сейчас вот как нужна. — Толстый палец чиркнул слева направо по галстуку, над которым багровела пухлая шея. Когда-то ГэЗэ был худым, резким в движениях. Теперь располнел, подобрюзг, но дерганость осталась. Не мог долго сидеть на месте. Он и сейчас уселся на угол длинного, уставленного телефонами стола, заболтал ногой.
— Сразу к делу. Да сядь ты, не торчи свечой… Хватит бить баклуши в Орготделе. Берись-ка за настоящую работу. Я тебя для нее и приберегал. Знал, что у Вомпе последняя стадия чахотки.
Подвижное лицо на секунду изобразило скорбь, а у Абрамова сжалось сердце. Товарищ Вомпе, заведующий ОМС, Отделом Международной Связи, умер в больнице четыре дня назад. В вестибюле висит портрет в красно-черной рамке. Школа жизни кота Каутского, кажется, отменяется…
А Зиновьев не давал опомниться, бил как молотком по гвоздю — всегдашняя его повадка.
— В общем принимай хозяйство. Приказ я уже подписал. Европейское направление ты знаешь на ять. С Азией, Америкой и прочей географией освоишься после. Но сначала займешься делом экстренным, архиважным. Никто лучше тебя, мастера тайных операций, с ним не справится. Надо кое-что расследовать…
Скороговорка на секунду-другую прервалась. Вождь мирового пролетариата прищурился на безмолвного слушателя.
— Ты ведь мой человек, Абрамов? — ГэЗэ широко улыбнулся. — Хотя тут два вопроса в одном. Мой ли ты и человек ли ты. Ильич говорил: «Абрамов не человек, а машина». Помнишь? Так чья ты машина?
— Твоя, твоя, — хмуро ответил Абрамов. — Сколько лет на мне ездишь, колеса скоро отвалятся. Что за дело?
— Эх, надо было тогда, в декабре семнадцатого, на ЧК не козлобородого Феликса, а тебя ставить, — вздохнул Григорий. — Хотел ведь Ильич, да я, болван, пожидился тебя отдавать. Пропихнул Дзержинского, флюгера этого. Рыцарь революции, мать его. Как только на политбюро сшибка и непонятно, чья возьмет, железный Феликс машет руками, сыплет пламенными речами, а за кого он — хрен поймешь. Я на него давеча рявкнул: «Кончай балаган, мы не на митинге! Ты за мой проект резолюции или против?» Сразу стих и поднял ручку, как миленький. А прикрикнул бы Грызун — Дзержинский проголосовал бы за него.
— Давай без лирических отступлений, — попросил Абрамов. — Что за расследование, которое нельзя поручить даже председателю ОГПУ?
Зиновьев опять вздохнул, на сей раз решительно.
— Ладно. Ты теперь выходишь на уровень, откуда нужно видеть всю политическую картину. И разбираться в ней. Поэтому буду говорить без недомолвок. Прямым текстом… Про то, как я отодвинул Коршуна, пока ты в провинции прохлаждался, ты в курсе.
Абрамов кивнул. «Коршуном» ГэЗэ называл своего давнего врага Троцкого, до января месяца наркомвоенмора и, все были уверены, следующего Вождя, а теперь просто члена политбюро, отставной козы барабанщика.
— Свалить Коршуна мне помог Грызун. Не зря я в двадцать втором продавил его на должность генсека. То есть тогда думал, что не зря. Считал своим человеком, а он оказался сволочью. Раздулся, как жаба, от важности. Собирает вокруг себя моих завистников, да всякую серятину. Вообразил, что может Зиновьева одолеть! Он — меня?!
И зычно рассмеялся.
Лицо Абрамова осталось неподвижным. На первый взгляд оно было заурядным, это лицо, но только на первый взгляд, невнимательный. Человека наблюдательного почему-то тянуло посмотреть на тихого, молчаливого брюнета еще раз, и теперь лицо начинало казаться странным. Неяркие, будто затененные глаза устремлены не на собеседника, а немного вниз, на губах застывшая полуулыбка. Подбородок каменный, носогубные резкие, но общее выражение при этом какое-то нездешнее, рассеянное. Будто Абрамов все время сосредоточенно думает о чем-то очень важном. Так оно, собственно, и было. Он всегда думал о важном, а быть не сосредоточенным просто не умел.
Сейчас думал вот про что.
Прошлой осенью, когда уезжал на периферию, шла схватка двух титанов — героя Гражданской войны товарища Троцкого и предводителя мировой революции товарища Зиновьева, а кто такой Иосиф Сталин знали только партийные аппаратчики. Но через полгода, когда Абрамов вернулся в Москву, про генерального секретаря говорили уже все, сравнивали с Зиновьевым, и часто не в пользу последнего. Говорили, что Григорий Евсеевич чересчур забронзовел, смотрит на всех сверху вниз, а Иосиф Виссарионович демократичен и по-товарищески прост.
Какого черта я не остался в Екатеринославе, пожалел Абрамов. Принесло сюда, в самое месиво. Надо вправить Григорию мозги. Сам сгинет и меня за собой утащит.
Поэтому, когда Зиновьев спросил, что-де молчишь, он заговорил спокойно и веско:
— Ты, Гриша, шибко-то не пыжься. Легкой победы у тебя не выйдет. А может, вообще никакой не выйдет.
Церемониться было незачем. Они знали друг друга почти пятнадцать лет, с Швейцарии. Были там неразлучны, даже жили вместе — Григорию двадцать восемь лет, Абрамову двадцать три. Один бурный, шумный, честолюбивый, другой хладнокровный, скупой на слова, не рвущийся в первачи. «Они сошлися, лед и пламень», пошутил про них как-то Ильич. Зиновьев летал в вершинах, Абрамов никогда не отрывался от земли. Он всегда предпочитал не вершки, а корешки.
— Вот ты называешь Сталина грызуном, мышью. В глазах народа ты и вправду рядом с ним слон. Личный помощник Ленина, председатель Петросовета, председатель Коминтерна, твой родной Елисаветград вон переименовали в Зиновьевск. Но решать будет не народ,
