Читаем без скачивания Очная ставка - Анна Клодзиньская

— Знаю, — ответила она с горечью в голосе. — Ты уже давно хочешь от меня только этого… Барменша!

Он зло рассмеялся и вышел из комнаты.

Глава 7

Собственно говоря, описания внешности, как такового, не существовало: высокий мужчина, в больших темных очках и в черной кожаной куртке. Машина — зеленый польский «Фиат-125», побитый, с помятым крылом, но почти новыми покрышками. Офицер из «дорожной», когда Щенсный обратился к нему с вопросами, только потому не рассмеялся ему в лицо, что был всего-навсего молодым поручником — по отношению к майору недопустимо…

— В Варшаве зарегистрировано около полумиллиона частных машин, — сказал он. — В том числе, если мне не изменяет память, свыше ста двадцати тысяч польских «Фиатов-125». Но вы, товарищ майор, уверены в том, что речь идет о жителе Варшавы?

— Я ни в чем не уверен, — вздохнул Щенсный. — Это мог быть даже иностранец, хорошо говорящий по-польски.

Он хотел еще спросить о количестве зеленых «Фиатов», но махнул рукой и вышел. Однако, несмотря на это, скупое описание внешности было разослано всем подразделениям гражданской милиции в стране. Во-первых, потому, что у Щенсного имелись добрые знакомые в отделе криминалистики Главного управления, а во-вторых, потому, что он упорно утверждал, что найдет убийцу Данеля Мрозика. Подсознательно Щенсный чувствовал, что парень погиб совершенно безвинно.

Таким образом, документ с описанием внешности преступника пошел по Польше. На другой день майору позвонил прокурор Бялецкий. Они встретились, и прокурор сказал, вынимая документ и свои записки:

— Не знаю, пан майор, имеет ли все это вообще какой-то смысл, но описание внешности напомнило мне показания человека, которого я недавно допрашивал. Его зовут Ян Завадовский, он проходит по делу, связанному с шантажом, кражей наркотиков В так далее. Так вот…

— Я немного знаком с этой историей, — прервал его Щенсный. — Это тот тип, который пытался совершить самоубийство?

— Совершенно верно. Так вот, Завадовский, после долгого молчания признавшийся в совершенном преступлении, следующим образом описал внешность шантажиста… — Он дорылся в записках. — Вот его показания: «…из такси вышел какой-то мужчина, высокий, в темных очках, в шляпе, воротник пальто поднят». И дальше: «Он появлялся внезапно… всегда в темных очках, почти заслонявших лицо».

— Интересно, — пробормотал Щенсный. — А о машине никаких данных?

— Нет. Во всяком случае, Завадовский об этом не говорил. В первый раз, когда шантажист остановил его, кажется, он вышел из такси. А позднее они встречались где-то на окраине, ночью, как в детективных романах… — Бялецкий на некоторое время задумался. — Не уверен, правда, что все это не плод слишком буйной фантазии Завадовского.

— Считаете, что Данеля Мрозика тоже могли шантажировать? И то же самое лицо?

— Возможно. Но послушайте дальше. Два дня назад Завадовский на вопрос, не напоминает ли ему шантажист кого-нибудь из его знакомых, сначала долго возмущался, решительно отрицал, но в конце концов, после больших колебаний, ответил, что внешность этого человека и жесты в чем-то напоминают ему владельца бара в центре, некоего Казимежа Пасовского.

— Так они знакомы?

— Не совсем. Завадовский довольно часто там обедал. В основном баром заправляет Пасовская, а муж заглядывает только временами. Таким образом, Завадовский видел его несколько раз, но случая познакомиться не представлялось, да он и не видел в этом необходимости. Понимаю, что это слишком незначительный повод, чтобы заинтересоваться Пасовским.

— И все же, чем черт не шутит, — ответил майор. — Понаблюдаем, что это за тип. Но осторожно, чтобы не дай бог не обидеть невиновного. Высоких мужчин в темных очках теперь, летом, в Варшаве сотни. Думаю, в самом управлении нашлось бы несколько. Да и в прокуратуре тоже.

Они рассмеялись, и Щенсный на прощание еще спросил:

— А голос? Завадовский не сравнивал голоса Пасовского и шантажиста?

— Я этим поинтересовался, но он не смог толково ответить.

Данные о Казимеже Пасовском, с которыми Щенсного познакомили в районе, не вызывали к нему подозрений. Из них следовало, что этот человек до сих пор не был замешан ни в каких скандалах, политикой не интересуется, работает в баре, принадлежащем его жене Дануте, а по совместительству еще и в финансовом отделе кооператива «Носки», где за сдельную штату помогает бухгалтеру вести счета. Правда, любит погулять, но пьет в меру, вежлив, пользуется уважением. В этом месте была приписка: особенно у женщин.

Потом шли более подробные персональные данные, домашний адрес, сведения о машине — «опель-рекорде» (записанной на жену), о нескольких выездах за рубеж, и все.

— Кроме довольно неопределенных подозрений со стороны Яна Завадовского есть какой-нибудь другой повод, из-за которого мы должны продолжать интересоваться Пасовским? — спросил Щенсный своего начальника.

Данилович пожал плечами.

— У тебя что, мало работы? — ответил он вопросом.

Беспокойство Оператора было естественным. Он нуждался в скупщике, поэтому был заинтересован в его безопасности. К тому же, если б скупщика посадили, в ходе допроса могло открыться кое-что нежелательное для рыжего воришки.

Поэтому, став свидетелем одного разговора, он решил немедленно навестить скупщика. Правда, поскольку они не договаривались о встрече, вор в течение нескольких дней не мог застать Уража дома, что, впрочем, не вызывало особых опасений, так как Оператор знал, что тот часто уезжает «по делам». Наконец в последних числах августа, поздним вечером, он заметил свет в окне его комнаты на четвертом этаже.

Скупщик удивился посещению, но не рассердился: он испытывал к Оператору слабость. Их связывали едва заметные нити симпатии. Вор никогда не интересовался подоплекой этого, в принципе он ничего не имел против: расположение Уража облегчало заключение сделок.

Он вошел в квартиру своим легким, кошачьим шагом, оглядев грязную, как всегда, комнату, подметил, что на вид в ней ничего не изменилось, и, успокоившись, сел за стол.

— Я пришел вас предостеречь, — начал он без всякого вступления. — Эта лахудра с третьего этажа взъелась на вас, не знаю почему. Слышал — собирается донести.

Смуглое, исчерченное морщинами лицо скупщина слегка дрогнуло. Он поправил очки, но не произнес ни слова, ожидая продолжения.

— Я навел справки и здесь и там, — говорил рыжеволосый, — девка уперлась — ни в какую. Можно бы ее утихомирить, но это повлечет за собой ненужные разговоры, кое-кто начнет вынюхивать… Зачем нам это? Я подумал, не вывезти ли ее за город и там прикончить… Как вы считаете?

Ураж отрицательно покачал головой:

— Если эта потаскушка уж начала трепаться обо мне, то у нас нет уверенности, что она уже не донесла. А тогда сразу это дело пришьют мне.

— Тоже правильно. Что вы ей такое сделали, что она так окрысилась?

На лице Уража промелькнула еле заметная усмешка.

— Ничего. Понимаешь?.. В том-то и дело, что именно ничего.

Оператор, стрельнув глазами, засмеялся:

— Неудивительно. На такую захудалую потаскуху разве только по пьянке кто польстится. — Он нахмурился, нервно потер щеку. — Говорить с подобной стервой все равно что дать бритву обезьяне, — пробормотал наконец. — Что будем делать?

— Уеду на некоторое время. Вернусь, когда все утихнет.

— Черт побери, а кому я буду носить «игрушки»? — забеспокоился рыжий.

— Подожди немного. Хорошо спрячь и подожди. Впрочем, есть Рымбол, есть Олек-Директор. С этими двумя можешь иметь дело, пока я не вернусь.

Они попрощались, и успокоенный Оператор ушел.

То, что он задумал, всерьез захватило его. Скупщик готовился старательно, хотел все разыграть как по нотам. Вторник второго сентября выдался теплым. По стране прокатилась волна инспирированных реакционными силами забастовок; отмечались бунты заключенных, выступления на побережье; были осквернены некоторые могилы; везде, где только можно, распространялись враждебные листовки, плакаты, брошюры; на производстве ощущались все более растущие потери. Но скупщик не принимал эти события близко к сердцу. У него-то было все, что нужно. Дела государства не имели отношения к его делам.

Свой сценарий он начал реализовывать около двадцати трех часов. Затворил окно, проверил, плотно ли закрыты двери. Затем начал методически крушить все в квартире: выбросил из поломанного шкафа на пол одежду и белье, перебил всю посуду, перевернул стол и стулья. Это он, впрочем, постарался сделать тихо и осторожно. Стащил с кровати постель, матрац разрезал и выпотрошил.

Когда комната стала выглядеть так, словно в ней буйствовал пьяный скандалист, Ураж вытащил из кармана нож, а из сумки — бинт. Потом снял перчатки, завернул свитер на левой руке и, стиснув зубы, осторожно, чтобы не задеть вену, полоснул по коже. Брызнула кровь. Он обкапал ею постель, матрац, пол, стены, а также прихожую и раковину умывальника. Окинул все критическим взглядом и только потом забинтовал руку. Окровавленную рубаху сунул в сумку, этот реквизит ему понадобится позднее. Снова надел перчатки.