– Да нету никакой этой романической любви, – скривилась Люша. – Выдумали все. Всех дел, как яйцо облупить. Я-то уж знаю.
Камиша некоторое время молчала, глядела блестящими глазами, обдумывая услышанное. Потом протестующе качнула мягкими негустыми локонами.
– Неправда. Любовь всем нужна и всего сильнее. Вы, Любочка, Священное предание читали?
– Да вроде да, – удивилась неожиданному повороту Люша.
– Грех так думать, но я иногда вот как полагаю: Адам с Евой именно ради земной любви от райского блаженства отказались! Чтоб увидеть друг друга как любовников, понимаете? Это и было их познание… Только у меня-то выбора нет…
– Вы говорите, всем нужна. – Люша упрямо выпятила губу. – А вот и не всем. Мне, например, этого и даром не надо. И детей я не люблю, и хозяйства всякого.
– Это вы так говорите только, Любочка. Потому что у вас обстоятельства так сложились. А по душе-то… Вот у нас Энни, уж на что вся добродетельная мать семейства и всякое такое, так что бы вы думали…
– Что ж? – с любопытством спросила Люша.
Анна Львовна казалась ей похожей на Мадонну. Длинные глаза окаймлены тенями от ресниц, темная радужка со светлым кольцом, нежный матовый румянец, густые золотистые волосы стекают на округлые плечи, как мед с ложки. У Анны Львовны муж-англичанин и двое маленьких детей – мальчик и девочка.
– Даже у Энни есть давний обожатель. Пишет ей такие письма, что просто умереть можно. Лиза их у Энни из шкатулки крадет, и мы все читаем. А она после назад положит. Нехорошо, конечно, но утешно. И я знаю: что бы Энни вслух ни говорила, ей приятно. И кажется, она про Лизу тоже знает.
– Но что же муж? – удивилась Люша.
Камиша была права: образ Анны Львовны решительно не вязался у нее с любовной интригой.
– Да Майкл по-русски дурно читает. Только деловые бумаги. И вообще ему, кажется, все равно. Ну пишет и пишет…
– Ничего себе! – Люша вдруг ощутила себя на стороне почти незнакомого ей Майкла. – А что ж там в письмах-то?
Камиша слезла с дивана, не глядя на Люшу, ушла куда-то вглубь квартиры. Вернулась и, так же тупя взор, протянула девушке голубой, сложенный вчетверо листок.
– Вот, – сказала она. – Последнее. Ежели вы, Любочка, нас осуждаете, так и не читайте.
– Вот еще! – фыркнула Люша и поспешно развернула листок.
«Так тяжело жить без молитвы. Знаете ли Вы о великой печали на заре? Озаренная грусть ставит людей вне мира, делает их равными небесам. Солнце еще не взошло, но и небеса не погасли. Вы запечатленная навек. Знаете ли Вы это?.. – Люба морщилась, не понимая, и вдруг прочла: – Ваши пальцы как бледно-розовый яблоневый цвет».
Неожиданно она поняла, как это верно и точно: белые руки Анны Львовны с их розовыми округлыми ноготками и впрямь напоминали две усыпанные цветами яблоневые ветви.
– Да он прям как настоящий писатель пишет, – сказала она Камише, возвращая листок.
– Конечно, – с тихой гордостью отозвалась Камиша, откашлялась, деликатно прижимая к губам платочек, и выпила микстуру, которую подала ей Степанида. – Энни говорит, что когда-нибудь наша литература непременно обогатится еще одним писательским талантом.
– Ейным обожателем! Ах-ха-ха! – рассмеялась Люша, тут же вспомнила, какое впечатление на людей производит ее смех, смутилась, заметив испуганный взгляд Камиши, и добавила: – Чтой-то мне почему-то все это знакомым кажется…
– Так об этом как раз в романах и пишут, – успокоенно улыбнулась Камиша.
– Нет-нет, в том-то и фокус: мне этот слог как будто из жизни, а не из книжки знаком, – уточнила Люша и надолго задумалась, присев на корточки под окном.
С утра Камарич конспиративно встречался в трактире с фабрикантом, сочувствующим революции. Встреча прошла успешно, партийная касса на некоторое время наполнилась.
Люди, которые давали деньги на свержение собственного класса и уничтожение благосклонного к ним порядка вещей, смешили Луку почти до колик и утверждали его неколебимое мнение о том, что мир устроен чрезвычайно забавно. В гостях у пифагорейцев он как-то встретил группу завернутых в полупрозрачные тряпки персонажей из числа последователей «света с Востока». Они объяснили ему, что знаемый нами мир – это всего лишь шутка какого-то восточного бога, проявление его божественной иронии. Камарич уверовал немедленно и даже подумывал о приобретении прозрачной и очень эротичной по виду тряпки (Лука имел гармоническое сложение и знал, что в полупрозрачных одеждах смотрелся бы весьма выигрышно). Но, подумав, от последнего отказался, так как был южных кровей, по натуре мерзляв и по московским погодам предпочитал пиджаки и пальто на вате.
– Послушайте, – спросил он, допивая вполне приличное, заказанное, естественно, за счет фабриканта вино, когда все дела были уже закончены, а заветный пакет перешел из рук в руки, – я, разумеется, совершенно не против, но все же интересно весьма: зачем вы это делаете?
– Я сочувствую рабочему вопросу, – буркнул фабрикант.
– Но почему?!
– Люди от Бога равны.
– И что с того?
Фабрикант говорил с заметным акцентом, с трудом подбирал русские слова. Но Камарич умел разговорить человека, заставить его рассказать о себе. Притом не казался, а на самом деле был искренне заинтересован в рассказе.
Фабрикант вырос в Лондоне. Его отец был из низов, типичный кокни, но кокни предприимчивый и энергичный. Начав мальчишкой с мелочной торговли папиросами, он к сорока пяти годам имел годовой доход двадцать пять тысяч фунтов стерлингов. Он нюхом чуял перспективы любой сделки и феноменально считал в уме. Он купил дом за десять тысяч и еще на тридцать тысяч его обставил. Он давал приемы, на которые собиралось поесть и выпить до полусотни человек всякой швали. Он по-прежнему говорил как кокни, и ни в один приличный дом ни его самого, ни его жену, ни двух его сыновей не приглашали.
В день своего пятидесятилетия он позвал сыновей в свой кабинет и сказал:
– Мальчики, вы ничего не видели, кроме старой недоброй Англии. Я уже научил вас всему, чему мог научить. Мой вам отеческий совет: уезжайте из этой страны. Чужбина не сахар, но там у вас будут деньги – я об этом позаботился – и вы сами станете наконец людьми первого сорта. Решайте.
– Спасибо, отец. Ты прав, как всегда. Мы поедем в Северо-Американские штаты, присмотримся к тамошнему предпринимательству, потом создадим собственную компанию и станем совладельцами. Назовем ее «Ф. Такер и сыновья», – сказал старший сын.
– Я не поеду в Америку, – подумав, сказал младший.
Ему надоело всю жизнь быть на вторых ролях. В раннем детстве он донашивал штаны брата. Теперь брат передавал ему своих надоевших любовниц из белошвейных мастерских и бакалейных лавок по соседству. К тому же и отец и мать традиционно для английских родителей уделяли почти все свое внимание воспитанию старшего сына. Младший рос как трава.
