– И чего вы от меня хотите? Я вам чем-то обязан? Где документ, предписывающий, что арендовать должны именно вы?
Мужики, хоть и были очень решительно настроены и договорились не слушать никаких лишних слов, обескураженно переглянулись. Документ – это было серьезно! И откуда ж его взять, документ-то?..
– Вы погодьте, барин, вы поимейте милость, выслушайте… – миролюбиво заговорил один, но Осоргин прервал его – своим резким, отрывистым, жестяным каким-то голосом, далеко разнесшимся:
– В дискуссии вступать не намерен. Кто хочет делать дело – милости прошу. И я, и агроном господин Дерягин поможем любым советом по части разумного сельского хозяйства. Хотите использовать машины – учитесь. Криворуких не подпущу.
В этом голосе, хотя он, казалось, и сулил некие непонятные блага, всем послышалась явная угроза. Не испугался один Прохор Панин, бедняк и смутьян известный. Выдвинулся вперед:
– Ты, барин, агрономом не загораживайся. Скажи как есть: с землей что? Пашню и дальний выгон пользуем, как положено? Озимые пора сеять! Или отымаешь?
Осоргин смерил его раздраженным взглядом – как надоедливого щенка. Однако ответил, обращаясь к старосте:
– В десятый раз повторить? Хорошо. В этом году сделки уже заключены, менять поздно. В будущем, если угодно, арендуйте. За луг – пятнадцать, за пахотную землю – восемнадцать с десятины.
После таких слов умолкли даже кузнечики. Как будто даже им, тварям безмозглым, все сделалось безжалостно ясным.
Мужики стояли на дороге, позабыв, как говорить и двигаться. Впереди ждала безнадежная голодная зима.
Дневник Люши (вторая тетрадь)
На краю обрыва ветер всегда сильнее. В спину или в лицо – это все равно. Бывает и так и эдак. Как будто кто-то хочет заставить решиться – шагай вперед или уходи вовсе. Ока залила луга. Внизу – океан воздуха и световые переливы.
– У почтаря в Торбеевке агитаторы живут, – говорит Степка. Он давно отошел от края и сидит, обняв колени руками. – Один вроде студент, другой годами постарше. Глаз вострый, голос въедливый.
– Как это – голос въедливый? – оборачиваюсь, не понимая, я.
– А вот так: говорит, и деться некуда. Как будто клоп в тебя въедается, а тебе спать охота.
– А чего говорят-то?
– Да бунтовские всякие вещи…
– А мужики что ж?
– Алексеевские прогнали их, песковским и дела нет, а торбеевские и наши, черемошинские, ходят слушают… У нас же от земли кормятся, а тут дело-то вовсе швах, многим и сеяться нечем. У нас Ванька твердо решил отсеяться и в город идти. Не знает только – в Калугу или уж в Первопрестольную. Я тоже думаю…
– Да ты что, Степка! – пугаюсь я. Степка всегда был рядом, сколько я себя помню. Без него – как без нянюшки Пелагеи. Или, допустим, без одного глаза. – А как же я?
– Что – ты? У тебя отец есть, усадьба, самоцветов куча, Грунька вот урода – на что тебе я? И без меня проживешь.
– Да на что-то вроде и ты нужен… А куда ж ты пойдешь? И зачем? Разве тебе тут, в усадьбе, не хватает чего? Так ты скажи…
– Чего тебе сказать? – Степка зло щурится. – Мне шестнадцать лет скоро. Агитатор правильно говорил: нельзя ждать, что кто-то придет и даст. Нужно народу самому брать землю и власть, самому от векового сна просыпаться. И мне пора свою жизнь строить. Сколько ж можно в комнатных собачонках бегать?
– Степка… – Я не знаю, что сказать. – Степка, а я-то тут чем виновата?
– Ты ничем не виновата, – смягчается Степка. – Да я тебя и не виню. Но рассуди сама – разве это по справедливости выходит, что у твоего отца полторы тысячи десятин земли, с пахотой, лесом, садом и прочим, а у моего дружка Коськи на семью из десяти человек, из которых шестеро ребятишек и одна бабка лежачая, – шесть с половиной десятин? Чем же это Коськины-то отец с маткой хужее твоих, а?
– Да ничем не хужее, – соглашаюсь я. – А как же сделать-то надо? По-твоему если?
– Агитаторы говорят: поровну разделить, но это я как-то не понимаю. Народятся после еще дети, старики умрут, тогда как? Я думаю, надо каждому давать столько земли, сколько он может сейчас сам, семьей обработать, никого не нанимая…
– А если мужик заболеет вдруг или умрет, тогда что – землю отобрать? – спрашиваю я. – А семья куда же?
Степка задумывается, беспокойно вертя головой. Концы с концами у него явно не сходятся.
Над ослепительно-яркой водой низко, с громким кряканьем проносятся вернувшиеся с юга утки. Ветер дует с разлива. Он еще пахнет снегом и холодит лицо. Но я не отхожу от края. Степка подходит и встает рядом со мной. Перед нами – весна в самой ее буйной поре.
– Я ее видел, видел, видел! – кричит мне навстречу Филипп.
Он стоит на пороге своего домика. Таня у дровяника кормит собак, но Филипп как будто не боится их.
– Кого ты видел? – спрашиваю я и, упираясь руками в его грудь, заталкиваю Филиппа внутрь домика. Внутри сажусь поближе к выходу и нащупываю в кармане ключ. Когда он так возбужден, всего можно ждать.
– Ты обещала со мной в поле погулять и не пришла, – капризно говорит Филипп. – Нехорошая девчонка. Но я хотел уже. Так мы с матушкой пошли. Там, в полях я ее и видел.
– Да кого?
– Синеглазку, конечно, мою невесту.
– Ну и чего ж она, говорила с тобой? За руку брала? А Пелагея не разглядела ее, конечно?
– Отчего же не разглядела? Матушка все то же видела. Мы и лошадь ее обсудили, и наряд. Но я не стал матушке говорить, что она мне в невесты назначена. Они велели, что это пока промеж нас с ней будет. Когда время придет – тогда, само собой, открою. Матушка рада будет…
– Лошадь, наряд? – Я в полном недоумении. – Это что ж, живая девушка была?
– Ну конечно, не мертвая же! – хихикает Филипп.
– Ну опиши ее поподробнее, чтоб мне представить.
– Да я уж описывал тебе. Не изменилась она ничуть, точь-в-точь такая и есть, как ко мне приходила, – и волосы, и глаза, и стан. Да! Там еще рядом с ней человек был, тоже на лошади, чернявый такой, слуга ее, наверное.
Я расспрашиваю еще, а потом уж и не знаю, смеяться или печалиться. Филипп принял за Синеглазку Юлию – Александрову кузину. Видимо, они с Александром ездили гулять верхом и как раз наткнулись на Филиппа с Пелагеей.
