чем тому, кто, ускоряясь, в стекле растворяется.
я, палач недогоревших свечей, говорю звезде: ближе. темнее. тише.
в темноте другие пиры виднее. я стал уставать от людей быстрее,
точно пчела от мёда, но мне не хочется лететь в Париж,
я не хочу быть одетым в аляповатый Монмартр.
глупцы, как купцы, мудры, а мудрецы, как купцы, глупы.
и всё же на этом пире равный его не отравил,
а то, что он придумал о чаше своей, это ему показалось.
хор вместе с ним засыпали снегом и известью.
и некому было его онемевший язык в замёрзшую землю положить.
VIII. На десять минут старше
«в здешних водах – говорит рыбак, – раньше водилось рыбы,
что у меня женщин было. однажды я привязал к леске ключ
от дома и бросил в волны. рыба проглотила наживку
и оборвала леску. с тех пор я живу тут на лодке.
а рыба ночью поворачивает в замке ключ и плавает
в моём доме, заплывает в спальню и ласкает мою жену.
ну и что, что рыба? какой рыбак станет ревновать к рыбе?
жена ведь ещё не старая – ей нужен секс. так жена моя
стала русалкой. а я пью только морскую воду, от чего меня
постоянно мучает жажда. вот такой вот поворот ключа в моей жизни».
докурив сигарету, он положил окурок в карман и продолжил:
«а соседка снизу, не то чтобы дева, но к ней приходили
волхвы с полицией. она материлась из окна, точно псалмы пела.
квартира год уж как пустая стоит. а было два сына,
старший и младший, точно два берега. но высохла река.
сухая балка, а не мать она им теперь».
дождь прошёл. дорога подсохла. капли на объективе блестят,
точно чешуя от слов рыбака. зачем я здесь, собственно, хожу?
может он и есть апостол Апокалипсиса? или лучше делать что-то,
о чём я ещё ничего не знаю? и что означает рассказ
этого человека о жене и рыбе? его смысл точно в аквариуме заключён,
и что там с ними происходит видно расплывчато, переливающимися
по лицу волнами и тенями. слушай человека,
в котором правят закон и угол. так ты сможешь сберечь свою речь.
IX. Наши мёртвые часовые, как часовые
я – нерезидент державы, где зеркала разбиты.
я – неврастеник федерации другой,
в которой я не слышу собственного эха.
то ли я переводчик кислорода, колонизатор воздуха?
то ли я паломник пространства, певец огуречного сока?
куда плывёт мой берег, а не плот? какую дверь
мне приготовил плотник? комар, мой кровный брат,
пьёт мой автопортрет, который есть бессмертия укус…
…и страна над державой вставала – звал кузнец
пожать руку кинжалу. кормили небесам голубиное сало,
чернозёму – человечину; сосали землю, точно свиноматку,
кулаки, животы и пятки. и кормила она их, и давила.
мололи мельники молочные зубы. играли черепа
на губной гармошке. стучали о коленную чашку ложки.
ели кашу из бумаги и клея. то ли смерть,
то ли русская пляска. или всмятку, или вприсядку.
сорок первый, конечно, не первый. и кругом
немцы, немцы, немцы. под Сталинградом и Сталинабадом
миномёты или меннониты? повсюду немцы, немцы
с острыми, стальными носами. на Волге и Енисее
немцы с новыми глазами – минотавры или миннезингеры?
на блицкриге почва ночью, точно старый сейф, скрипит.
в том сейфе запах нефти и пыли. там куют скелеты
из пальчиков ножички, и качают младенцев в касках.
на блицкриге, как на допросе, волчата колыбельную воют:
«Барбаросса, Барбаросса…»
на блицкриге варят солдат в котле, отделяют мясо от кости.
Барбароссе снится, как тушёнку с гостинцами
домой отправляют, как дети колыбельную воют:
«Богородица, Богородица…»
и планета с колосистым гербом ржавеет.
X. Не жди, я не вернусь
из леса вышел человек, может быть, век спустя.
он верно забыл дорогу домой, или просто,
не зная настоящий он или живой, ходил туда-сюда.
он давил чернику слов языком, во рту лопалась темнота.
шёл человек, и горел над ним вечный лёд,
несла его лицо полярная сова. и каждое Рождество
седой бес дарил ему каменный торт,
и думал человек: «так быть нельзя».
человек вышел из леса и в свою избу,
будто черемша, вошёл, к стене прислонился
картонной спиной и, сквозь сквозняк, прошептал:
«может я блудный отец. может неволя – моя жена.
может мой сын другой. может это всё было зря,
но эта смерть была моя».
Ян Бруштейн
Дым империи
Родился в Ленинграде в 1947 г. Без малого полвека живёт в Иванове. Работал в газетах, на телевидении – был президентом негосударственного медиахолдинга, преподавал в вузе историю и теорию искусств. Кандидат искусствоведения. В 70-х активно печатался, в том числе в «Юности» и «Знамени», пока его поэма, опубликованная в журнале «Волга», не была разгромлена в газете «Правда» за «формальные изыски». За этим последовала резкая критика первой книги в местной писательской организации. В итоге замолчал на четверть века. Снова начал сочинять стихи и прозу в 2008 г. В результате вышли в свет семь поэтических книг и более 70 публикаций стихов и прозы в журналах «Дружба народов», «Сибирские огни», «Дети Ра» и в др. Лауреат конкурсов им. Н. Гумилёва и Н. Некрасова, премии «Поэт года» и годовых премий многих журналов. Член Союза российских писателей, СП 21-го века и Русского ПЕН-центра.
«А дым империи мне сладок не всегда…»
А дым империи мне сладок не всегда.
Колотит в стёкла зимняя вода,
Запретный смысл пытается морзянкой
Мне передать. И этот вечер зябкий
Наутро обещает корку льда,
Но вывернуто время наизнанку.
