знал, восхищаться Стропой за этот поступок или еще больше ее ненавидеть.
Двумя пролетами выше приоткрылась дверь на главную палубу, и на скользкие от пота ступени упал луч дневного света. Бригадирша поднялась наверх, а Леонус занял ее место внизу, чтобы передавать ее приказания.
– Сотня шагов! Не сворачивать! – крикнула бригадирша.
– Сотня шагов! – завопил Леонус. – Барабанщики, по местам!
Никто не объяснял Гэвину, что делать или чего ожидать. К первому барабанщику присоединился еще один, который, впрочем, выстукивал на своем большом барабане тот же самый ритм. Он встал перед рабами, сидевшими вдоль левой стороны судна.
– Уф… уф… слушай… уф… нашего барабанщика, а не того, – посоветовал Математик. – В последний, уф… Мать-и-мать-и-мать…
Он разразился ругательствами, которые перемежались тяжелой отдышкой. Это продолжалось какое-то время, на протяжении которого раб приходил все в большее возбуждение от того, что не может договорить свою мысль. В конце концов он все же преодолел себя:
– В последний, уф… момент надо будет сложить весла. Хотя сперва, уф… уф… придется попотеть.
– Семьдесят шагов, левый поворот! – крикнула бригадирша.
Прозвучал приглушенный выстрел из длинной дальнобойной пушки, смонтированной на носу «Шальной клячи», от которого палуба содрогнулась, словно от удара в грудь. На верхней палубе послышались крики, затопали десятки ног. Кто-то пальнул из мушкета, потом раздался крик Пушкаря: он запрещал людям стрелять с палубы на такой дистанции. «Не хочет, чтобы кто-либо, кроме него, имел возможность поразить столь трудную цель».
Гэвин скрипнул зубами. Его ноги дрожали от напряжения, мышцы рук горели, пот скатывался в глаза. При таком темпе гребли ягодицы рабов едва успевали прикасаться к деревянным скамьям.
Прозвучал громкий, звучный хлопок – явно мушкетный выстрел, но Гэвин не мог понять… Это было совсем не похоже на…
«Ах да! Это, конечно же, мушкет Пушкаря».
«Шальная кляча» резко накренилась на правый борт. Гэвин решил, что они, видимо, пытаются обогнуть преследуемый корабль сзади, чтобы уберечься от бортового залпа. Это могло сработать лишь в случае, если их собственное судно будет двигаться гораздо быстрее.
– Штирборт, полный вперед! – выкрикнула Стропа.
– Штирборт, полный вперед! – вторил ей Леонус.
Барабанщик с правой стороны ускорил темп, отбивая по три удара там, где барабанщик с левой отбивал по два. Благодаря этому «Шальной кляче» удалось сделать левый поворот, практически не потеряв скорости.
– Оба борта, полный вперед!
– Оба борта, полный вперед!
Они понеслись по волнам, вкладывая весь вес своего тела в каждый гребок. Теперь уже не было слышно никаких припевок: людям и без того едва хватало дыхания. Жара была невыносимой. Гэвин услышал щелчок кнута, но весь его мир сузился, сконцентрировался на боли в плечах, в легких, в ногах, в спине, в икрах, в руках…
– Бакборт! По моей команде сложить весла! – крикнула бригадирша и, прежде чем Леонус успел закончить повторять приказ, продолжила: – Давай!
Барабанщики отбили три оглушительных удара и резко смолкли.
Рабы навалились сверху на рукоятки весел, так что лопасти поднялись из воды, а затем, по очереди перебирая руками, затащили их в трюм на всю длину, чтобы они не переломились во время столкновения.
На какой-то момент все затихло. Барабаны молчали, рабы переводили дыхание, люди на верхней палубе замерли, готовясь к столкновению. Был слышен лишь мирный плеск волн о борта галеры.
А затем разверзся ад.
Глава 12
Кип добрый час шел по пляжу без обуви, пока у него на ногах не образовались волдыри. Он прошел еще полчаса, после чего волдыри вскрылись и начали кровоточить. Он попытался двинуться дальше и прошел еще около минуты, после чего до него дошло очевидное.
Тяжело опустившись на песок, Кип вздохнул. «Сколько месяцев ты уже занимаешься цветомагией? В Хромерии учат, что нельзя думать о цветоизвлечении как о первом средстве для решения своих проблем – но на самом деле ровно наоборот. Магию можно использовать для чего угодно. Просто она тебя убивает. Тем не менее о ней необходимо думать в первую очередь. А уже после этого можно решить, стоит ли твое дело маленького глоточка смерти… По сути, возможно, разницы особой и нет. При условии, что ты вспомнишь о цветомагии раньше, чем до смерти истечешь кровью на каком-нибудь пляже в глухом уголке отдаленной сатрапии. Только потому, что ты чертов тупица».
Воспользовавшись зеленым покровом джунглей в качестве источника цвета, он набросал гибкие подметки, собираясь прикрепить их к ногам; потом, подумав с минуту, сделал себе из зеленого люксина целые сапоги. Поскольку его ноги уже сочились кровью, он оставил открытым соединение между ступнями и нижним слоем подошв, чтобы иметь возможность на ходу изменять сцепление обуви с землей. Отсюда было недалеко до инкорпорации – способа использования магии, при котором люксин становится частью твоего собственного тела, – но здесь не было магистров, чтобы следить за ним. Кип продолжал идти, внося исправления, пока сапоги не устроили его полностью. Он постарался запечатлеть в памяти их конфигурацию на случай, если они ему снова понадобятся.
Этим и занимаются все извлекатели, понял он: изобретают нужные им конструкции и запоминают их, чтобы потом воспроизводить уже без раздумий. Просто деревенские олухи делают себе опорки, а настоящие профессионалы тем временем строят глиссеры. Скорее всего, с освоением новых цветов количество возможных магических шаблонов должно увеличиваться по экспоненте. А Гэвин Гайл? Пришлось ли ему запоминать десятки и сотни тысяч таких шаблонов или же он понимал магию на таком глубоком уровне, что уже не имел необходимости ничего помнить, а просто создавал то, что ему было нужно? Тебе же не приходится думать, как подниматься по лестнице, которая несколько круче, чем та, к которой ты привык, – ты просто делаешь это, и все.
Кажется, чем больше Кип узнавал о магии, тем большее восхищение в нем вызывали те, кто мог мастерски ее использовать.
«С другой стороны, ты ведь сделал из себя зеленого голема, действуя на чистом инстинкте. В тебе есть потенциал, Кип».
«Да ты хоть знаешь, что такое потенциал?» – возразил он самому себе.
– Я еще ничего не сделал, – проговорил он вслух. Фактически в том, чтобы слышать звук собственного голоса, было нечто утешительное.
Он продолжал идти вперед. Галера, что на веслах, что под парусом, покрывает за день от двенадцати до пятнадцати лиг. На большинстве галер с периодичностью раз в четыре дня возникает нужда в свежей провизии. Правда, галеры уже переставали господствовать на море – их место занимали корабли с более длительным сроком плавания, – так что прибрежные городки, жившие морской торговлей, понемногу угасали. Пройдет еще пара поколений, и они окончательно вымрут. Тем
