Имбирь Матильда ненавидела с детства, а теперь им провоняло все вокруг. Это от победы… У всего свой запах — дурная удача пахнет имбирем, подлость — тухлой рыбой, скука — уксусом, а разлука — дымом…
— Его Величество и Ее Высочество пьют здоровье Повелителя Молний, — кукарекнул Карлион. Можно подумать, они с Альдо залезли под стол и их никто, кроме церемониймейстера, не видит. А Карлион счастлив! Еще бы, получил должность и избавился от «годича»… Небось воссияешь. «Каглион» — невелика потеря, а вот Рокслея жаль…
На хорах что-то взвизгнуло. Музыканты. Сейчас начнут дудеть. В Агарисе никто над ухом не пиликал, а гнусные морды можно было запить. Ее Высочество воровато глянула на внука. Внук милостиво озирал подданных, подданные жрали. Матильда торопливо кивнула слуге в алой тунике:
— Настойки! — Тюрэгвизэ они прикончили, а касеры на королевский стол не подают. — На зеленых орехах!
— Желание Ее Высочества! — Слуга завопил так, что Альдо обернулся. Теперь начнется. И почему на нее никто не нападает, кроме собственного внука? Пристал на ночь глядя со своим пиром, хочешь не хочешь, влезай в золоченые тряпки и ползи. Если б не Удо, видели бы ее здесь, но Альдо Сузу-Музу отпустил, теперь ее черед уступать.
— «Марш Молний», — возгласил Карлион, — во славу Молнии!
Грохнули литавры, раскатилась барабанная дробь, сквозь которую прорвался бравый мотив. Марш был хорош, покойный Алессандри сочинять умел еще лучше, чем лизать задницы.
— Ореховая настойка для Ее Высочества, — сквозь победную медь объявил давешний слуга. Принес-таки!
Золотисто-коричневая нить потянулась в серебряный стакан, напоминая о Левин, Адриане и о чем-то назойливо-неприятном. Ее Высочество смотрела на вожделенное питье, а пить не тянуло. Такое с ней уже бывало, и не раз. Высунется какая-то гадость из памяти, как клоп из щели, укусит, и назад, а ты думай, из-за чего зудит.
— Ты б еще касеру потребовала. — Внук, наплевав на этикет, занял место, услужливо оставленное покойному деду. Пустых кресел на королевском помосте было пруд пруди. Для великого Эгмонта, для доблестного Борна, для благородных Рокслеев. Не стол, а старушечья пасть, зуб за зубом со свечкой гоняется!
— Оглохла? — не отставал желторотый венценосец. — Или злишься?
— Злюсь. — Матильда отодвинула незадачливый стакан. — Без настойки обойдусь, но имбирь твой лакать не стану. Пусть кэналлийское несут.
— Только поешь сперва. — Заботливый внучек огляделся и рявкнул: — Ее Высочество желает сома!
Значит, сом? Тогда где его усы? У сома должны быть усы, у козла — борода, а у ызарга — хвост!
— Не хотим сома, — закапризничала принцесса. — Желаем молочных ызаргов. В красном вине!
Рожи слуг вытянулись и позеленели, огурцы с глазами, да и только. Альдо прыснул со смеху, но тотчас же нахмурился.
— Ее Высочество шутит. Сома!
— С хризантемой, — не могла уняться Матильда. — Я ее кому-нибудь брошу. С галереи.
— С хризантемой, — распорядился внук, глаза его поблескивали, как в Агарисе, когда они, дурачась и хохоча, проедали очередную побрякушку.
— Эх, — пригорюнилась принцесса, — где-то сейчас мой Хогберд?
— Ему только хризантемы не хватает, и хоть сейчас вместо кабана на блюдо, — подмигнул Альдо — видно, тоже вспомнил агарисские деньки. — Ты окажешь мне честь? Покажем подданным, как танцуют анаксы!
В этом платье и с бочкой тинты в брюхе? Как танцуют каракатицы, она показать может, но для этого нужен другой кавалер.
— Я пара не тебе, а какой-нибудь медузе. — Матильда под укоризненным взором внука осушила бокал. — Только Сузу-Музу ты выгнал, а Придд со мной плясать не станет.
— Скоро вернется Окделл, — предложил внук, — он тебя устроит?
— Зачем кабану каракатица? — удивилась принцесса. — И вообще хочешь танцевать — пусти сюда дам.
— Нельзя, — вздохнул внук. — На гальтарских пирах присутствовала только хозяйка Дома. Или двух Домов, если один Дом чествовал другой.
— Ты же корону напялил, — напомнила Матильда, — так отмени эту дурь. Хотя чего отменять? Про нее никто не помнит.
— Я заставлю вспомнить, — обрадовал Альдо. — В моей анаксии все будет как в Гальтаре.
— Если не станешь пускать на пиры женщин, — зевнула Ее Высочество, — в твоей анаксии будет как в Гайифе. И очень скоро.
— Ты не понимаешь, — пустил в ход фамильный довод Его Величество и поднялся, — и никогда не поймешь. Это дело Раканов.
— Куда мне, — буркнула Матильда удаляющемуся коронованному заду.
Кровь Раканов была сильна. Что дед, что внук, масть разная, а навоз одинаковый. Тявкнут «тебе не понять» и гордо удерут, а чего тут понимать? Ее Высочество придвинула отвергнутый было стакан. И чего она взъелась на эту настойку? Хорошая настойка, очень хорошая!
2
Дикон подавил зевок и перевернул страницу. Живший при Лорио Первом монах Иреней старательно записывал все, что видел, и как же это было скучно! Ричард пробежал одним глазом рассказ о въезде в тогда еще Кабитэлу варитского посольства. Если б не проклятый Павсаний, живший на пятьсот лет раньше, сюзерен был бы в восторге, но кабитэлская эпоха в сравнении с гальтарской — что гранаты в сравнении с ройями.
В Золотой Империи не было места древним Силам. Эрнани Святой, которого следовало бы называть Эрнани-Отступником, сделал все, чтоб забыть истинных богов. Страшно подумать, сколько всего уничтожено, раскрадено, пропало по недомыслию… Сюзерен вынужден собирать древние знания по каплям, по осколкам, по теням, а судьба словно в насмешку отбирает то немногое, что дошло из глубин веков. Меч Раканов, карас, старые книги, где они сейчас?
Дик захлопнул Иренея с его императорами и эсперадорами — пора было собираться. Клирики убрались с улиц на закате, но для надежности Ричард решил выехать после полуночи. Цивильного коменданта пропустят в любое время, а курьеру, даже если это курьер кардинала, придется подождать до утра. Смешно, но Левий со своими шпионами невольно помог, дав всем время на размышление. Днем они бы с Удо наверняка друг друга не поняли, а теперь можно попробовать.
Борн должен оценить благородство Альдо, а если ему напомнить о Рихарде и пообещать отыскать тех, кто покушался на Робера, он одумается. Главное, чтобы Удо именем брата пообещал молчать об исповеди. Такую клятву Борн никогда не нарушит.
Разговор следовало оставить в тайне, и звонить слугам Дикон не стал. Юноша одернул камзол и вышел на лестницу. Золотистый шелк таинственно мерцал, горящие свечи превращали заоконную тьму в вороненую сталь, и Ричард невольно залюбовался горячими отблесками. Этот дом и эта лестница больше не были чужими, они не пугали, не насмешничали, а улыбались усталому хозяину ласково и ободряюще.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
