Дряхлые красные звезды, вспухшие предсмертными пузырями, ползли по своим орбитам, терзая его незакрывающиеся глаза болезненными уколами света. Стервятника охватила паника, но куда он мог убежать? Как будто начался дождь – однако вскоре он понял, что оказался среди бесконечно длинных волос. Они превращались в струи дождя и наоборот – их невозможно было различить…
Руками, пропорции и размеры которых непрерывно менялись, он раздвигал то ли струи дождя, то ли паутину волос перед собой и летел над бесконечными мокрыми пейзажами. Внутренний голос пел ему долгую песню сожалений. Звуки достигали ушей, уродливо торчавших из зенита и осквернявших своей нелепостью печальный ландшафт. Музыка давно стихла. Теперь отовсюду раздавался гул, похожий на шум ветра в каминной трубе, но монотонный и более низкий. Тень врага неотступно следовала за Люгером, вытаптывая поля волшебных грибов…
Стервятник был вынужден искать себе пристанище внутри своей же головы, сделавшейся старой вселенной, вместилищем умирающих звезд. Он нашел место, темное, как могила, и тихое, как океанские глубины. Здесь он наткнулся на шкатулку, искусно вырезанную из кости, и поспешно открыл ее.
Внутри шкатулка была выстлана зеленым бархатом и пуста. Чем ниже Люгер склонялся над ней, тем более подозрительно выглядел этот бархат – он казался влажным, шевелящимся и как будто… живым.
Слот отвернулся и протянул свои безмерно удлинившиеся руки к черному зеву собственной глотки, а затем пальцами нащупал лицо, обращенное в холод и пустоту иного мира. Оно было покрыто инеем и потому скользким; и все же он ухватился одной рукой за нижнюю челюсть, ощутив, как в ладонь вонзился скалистый хребет зубов, а второй – за волосы, свисавшие вовнутрь, и, страдая от мучительной боли, слыша лишь треск черепных костей, стал выворачивать голову наизнанку, возвращаясь к жалкой малости человеческого существования…
Когда ему показалось, что голова сделалась прежней, он поднес шкатулку к глазам и попытался рассмотреть ее бархатное дно сквозь пелену слез. Тут шкатулка начала стремительно увеличиваться в размерах, и вскоре Слот уже заглядывал в нее, как в колодец.
Наконец он услышал позади себя шорох – страшный шорох, с которым приближался безликий враг. Вокруг воцарилась первозданная тьма, и Люгер больше не колебался. Он шагнул в колодец и полетел вниз, туда, где тошнотворно переливался зеленый бархат. Повернув голову, он увидел уменьшающийся черный прямоугольник. От падения захватило дух, но в те мгновения Стервятник не мог и помыслить о Превращении.
Насыщенный запах листьев и сырости нахлынул мощной волной, и прежде чем Люгер достиг верхнего яруса леса, он потерял себя.
* * *
Слот бродил по селению народа мокши, которое оказалось больше
Элизенвара и до окраин которого ему так и не удалось добраться. За ним никто не следил, и никто не пытался его удерживать. Он был предоставлен самому себе, почти свободен, если не считать того, что вряд ли сумел бы выжить, затерявшись в зловещем лесу. Да и можно ли было думать о свободе в странном полусне, подчинившем себе его сознание? Не раз и не два ему пришлось подолгу блуждать в лабиринтах деревьев-дворцов, где его в конце концов находили четвероногие слуги Ведьм. С их помощью он возвращался в комнату с озером, где росли грибы – едва ли не единственная его пища, которая вызывала новые видения. Реальность оставила напоминание о себе в виде последовательных и отчасти объяснимых событий; в то же время из видений Люгер черпал знания о прежде неведомых ему вещах. Порой он забывал о пище, воде, отдыхе. Он оказался в мире зеленых призраков, лесных миражей, хрустальной музыки капель, безответных существ с древними глазами и деревьев, будто наделенных чувствительными душами. Он исходил не один десяток ярусов, словно странствуя по райским небесам, но эти небеса навсегда остались для него чужими. Много непостижимого увидел он здесь, и магическая завеса неизменно скрывала от него подлинный смысл и цель происходящего.
Это не означает, что он не пытался совершить побег, испробовав единственный доступный способ, – в противном случае он бы не был Стервятником Люгером. Когда прошло достаточно времени с тех пор, как ему в последний раз насильно вливали в глотку вино Родеруса, он решил прибегнуть к Превращению, но его ожидало жестокое разочарование. Попытка закончилась неудачей и не имела никаких последствий, кроме сильных болей во всем теле и мучительных кошмаров: в них он становился жутким существом – частично человеком, частично животным или птицей, – со всеми сопутствующими ощущениями. Магия народа мокши подавляла его магию, и это научило Люгера терпению и ожиданию.
Приближалось событие, которое Ведьмы называли Переселением. Как уже многократно случалось в прошлом, одряхлевшие мокши готовились обрести новые, молодые тела. Ритуал являлся, по существу, убийством, но там, в лесу, Слот не осознавал степень угрозы, и многое, с чем он не смирился бы, если бы сохранил трезвый рассудок, казалось вполне естественным. Более того, он не чувствовал себя жертвой. Он ждал Переселения безропотно, как фанатично верующий ждал бы момента, когда Создатель приберет его душу.
Единственный мокши, который иногда снисходил до разговоров с Люгером, был тот самый белокожий старик, который привел его в селение. Но и разговоры эти, похоже, имели целью подвергнуть пленника очередному испытанию, готовили его к ритуалу – фразы, похожие на заклинания, способствовали погружению человека и мокши в совместный сон, насыщенный видениями и открывающий доступ к ошеломляющим знаниям.
От старика Слот узнал, что Ведьмы меняют свои тела уже в течение нескольких тысячелетий. Поскольку не было необходимости в деторождении, число мокши оставалось примерно постоянным и довольно небольшим. О магической силе, накопленной за столь долгий период времени, можно было только догадываться; впрочем, старик и не позволял Люгеру как следует подумать об этом.
Улицы давно исчезнувших городов, битвы, происходившие в глубокой древности, люди в странной одежде, коорабли без парусов, незнакомая речь, усеянные серебристыми птицами небеса… Видения сменяли друг друга слишком быстро, чтобы он успевал различить детали. Он познал боль и тоску тех, кто прожил слишком долго и видел то, чего он не мог себе даже вообразить. Он испытал безнадежность, словно тоже был изгнанником, навеки утратившим родину и хранившим яд воспоминаний о счастливом прошлом. А ведь он только вскользь прикоснулся к глубокой тайне, окружавшей происхождение первых мокши.
Сейчас среди них почти не осталось женщин, вернее, тех, кто использовал женские тела. У Люгера голова пошла кругом, когда он понял, что это далеко не одно и то же. Причина была очевидна: женщины уступали мужчинам в силе, выносливости, умении владеть оружием. Однако в некоторых случаях способность принимать облик своих жертв позволяла Ведьмам искусно играть на человеческих страстях. У Стервятника, неоднократно попадавшего в опасные передряги из-за коварства женщин, появился повод лишний раз задуматься над тем, что за демоны вселялись порой в этих развратных, жадных, гнусных, мстительных, ядовитых, злопамятных и… таких притягательных существ.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
