Читаем без скачивания Покаяние - Кристин Коваль

в их глубинке в Колорадо не найти. Однажды Энджи и Нора вернулись с рынка с двумя надувными матрасами, неоново-зелеными в желтую полоску. Нико и Дэвид уткнулись в книги о местной флоре и фауне: Дэвида приводили в восторг койоты и мексиканские ягуары, а Нико – морские птицы, например альбатросы и черные крачки. Энджи и Нора надули матрасы и вбежали в океан, оставив мальчишек с книгами позади. Переплетя пальцы, они взялись за руки, чтобы их матрасы не отдалились друг от друга, глядели в небо и называли, на что похожи облака. Волны поднимались и опускались, то подталкивая их к пляжу, то относя дальше, и они придумали дышать с ними в одном ритме, шумно втягивая воздух в легкие, а затем выпуская его. Даже в конце дня, лежа в постели, Энджи ощущала под собой волнующийся океан, и представляла, что все еще покачивается на соленой воде, и засыпала словно под живую колыбельную.

Да, это хорошее воспоминание. Но теперь она не может вспомнить ни колыбельную волнующегося океана, ни как они с Норой держались за руки, ни как смеялись Нико и Нора, играя на пляже, ни послевкусие сальсы, которую она готовила из тех помидоров. Вызвать эти ощущения к жизни мог бы разве что волшебник.

Кофе, превратившийся из горячего в холодный, напоминает, что Энджи здесь не просто так, и, когда начинаются часы посещений, она заходит в колонию, расправив плечи, будто уже бывала здесь, будто не откладывала визит к тринадцатилетней дочери так долго. В комнате для свиданий Энджи дрожит и жалеет, что не подумала надеть куртку; выбегая из дома, она взяла только сумочку. Она ерзает на беспощадном пластиковом стуле, ноги у нее до сих пор болят после бега.

Охранник вводит заметно похудевшую Нору, и Энджи вскакивает. По сравнению с охранником, чей живот нависает над ремнем слишком плотно сидящих брюк, а майка выглядывает из-под расстегнувшейся на одну пуговицу рубашки, Нора кажется крохотной. Неужели такому крупному мужчине обязательно надевать на такую маленькую девочку наручники, чтобы отвести ее на свидание с матерью? Но он хотя бы чисто выбрит и, что удивительно, кивает Энджи, без приязни, но и без враждебности.

– У вас час, – говорит он и закрывает дверь прежде, чем Энджи успевает его поблагодарить, хоть и не знает, должна ли она благодарить тюремщика дочери.

Они с Норой одновременно садятся, и Энджи гадает, разрешены ли прикосновения, можно ли ей обнять своего ребенка. Она все равно встает и обходит стол, чтобы это сделать, но Нора не обнимает ее в ответ. Она сидит, сгорбившись, и не подалась вперед, и не отпрянула, так же как охранник не проявил ни приязни, ни враждебности, и Энджи возвращается на свою сторону стола, не зная, что делать дальше. Она приехала не подготовившись, и не привезла никаких гостинцев.

Энджи должна сочувствовать Норе, ведь она ее мать. Должна проявить сострадание, или участие, или еще что-нибудь, но не желает чувствовать ничего. Она здесь только потому, что это ее материнский долг, и вместо того чтобы смягчиться, покрывается сталью, ведь бесчувственность – это ее броня. Если Энджи позволит ей расплавиться, мир вонзит свои кинжалы в то, что еще осталось от нее самой. Но если у нее нет никаких чувств к самой себе, как она может чувствовать что-то к Норе?

Энджи прокашливается и говорит первое, что приходит в голову:

– Ты совсем не ешь?

Нора глядит прямо перед собой. Дэвид и Мартина говорили, что теперь она смотрит на них и иногда кивает или качает головой, но с Энджи она взглядом не встречается.

Энджи задает все вопросы, какие может придумать. Как тут еда? Шоколадное молоко дают? У тебя есть соседки? Нора сложила руки перед собой на столе, и Энджи тянется и берет их в свои. Пальцы у Норы удивительно теплые, теплее, чем у Энджи, и она их сжимает.

– Извини, что у меня такие холодные руки, солнце. Я часа два сидела в машине, ждала, когда начнутся часы посещения.

Нора впервые смотрит на нее, и у Энджи не получается разгадать, что скрывается в этом взгляде. Раскаяние? Чувство вины? Страх? Злость? Она все-таки останавливается на чувстве вины, хотя по логике это должны быть раскаяние и страх, и не отводит взгляда, заметив в Нориных глазах упрек.

Нора вырывает ладони из рук Энджи, и смотрит на свои бледные и худые пальцы, как будто чем-то их выпачкала, и прячет руки между колен так, что Энджи больше их не видит. Это не Энджи должна извиняться. Или нет?

Мартина велела им с Дэвидом не обсуждать с Норой процесс, иначе их могут вынудить свидетельствовать против нее, но она не знает, о чем говорить с Норой, кроме как о том, почему она здесь оказалась, и минуты болезненно тянутся. Она не может выразить того, что чувствует к Норе, кроме разве что злости, и не знает, что еще ей чувствовать или что ей хотелось бы чувствовать. В конце концов она решает не говорить с Норой, а рассказывать ей. Что погода плохая. Что несколько дней назад шел дождь. Что снег лежит только на высоте трех тысяч метров и выше. Что листья опадают. Рассказывает, как здоровье Ливии и как они видели енота.

Нора резко поворачивает голову к двери, потом обратно к Энджи, ее глаза широко раскрыты.

– Тебе уже пора?

Звук ее голоса застает Энджи врасплох: Нора заговорила впервые с той ночи. Что это значит? И почему она решила заговорить именно с Энджи? Энджи старается скрыть удивление и отвечает только:

– Еще нет, солнце. У нас еще осталось несколько минут.

– Но ведь охранник стучится, – шепчет Нора. В ее голосе слышится страх, неподдельный страх.

Энджи встает и заглядывает в маленькое окошко на двери.

– Нора, здесь никого нет.

Нора испуганно смотрит на Энджи и указывает на дверь.

– Вот, – говорит она. – Вот опять. Ты не слышишь? Они хотят, чтобы ты ушла раньше.

Мартина это имела в виду? Что Норе что-то мерещится? Энджи изо всех сил пытается расслышать то же, что и Нора, надеясь доказать, что ее дочери не нужна психиатрическая экспертиза, иначе может оказаться, что Нора выстрелила не случайно, а намеренно, что у Норы в голове, пусть и под влиянием психоза, возникла мысль направить на Нико пистолет и нажать на спусковой крючок, а значит, трагедия произошла не из-за баловства с пистолетом, но вокруг стоит только гомон колонии. Вдалеке звенит звонок (возможно, пора идти на следующий урок, или во двор заниматься спортом, или в столовую), и голоса в соседней комнате становятся то громче, то тише, но никакого стука, никакого охранника.

Норины руки дрожат, и Энджи снова берет их в свои