Женщина договорить не успевает, Наиля вскидывает голову, подлетает к ней и отвешивает хлесткую пощечину. Да такую, что у той дергается голова, а сама она осекается, так и не рассказав, что сказала ей Наиля.
— Закрой свой рот! — шипит, совершенно, кажется, не стесняясь никого из присутствующих. Затем чувствует на себе взгляд и переводит взгляд на Тагира, который зло наблюдает за этой сценой, но с таким видом, что ясно: Наиле не сдобровать. — Прости, любимый, прислуга совсем распоясалась, уже не только на твою вторую жену покусилась, но и на меня посмела поднимать голос. Не беспокойся, вы с папой работайте, я, как всегда, сама решу этот вопрос.
И все наблюдали за этим с таким видом, словно для них нет ничего из ряда вон выходящего в этой ужасающей ситуации. Нутро Наили вырвалось, показывая, насколько у неё гнилая натура, раз считает себя вправе так по-скотски обращаться с живым человеком.
Чувствую комок в горле и задерживаю дыхание. Прикусываю губу и с тревогой смотрю на скукожившуюся и горько плачущую женщину, которая вызывает сейчас у меня лишь жалость. Вся та боль и злость, что она тронула меня, проходит, ведь в этот момент всё, что наполняет меня — это негодование. У нас уже давно нет крепостного права, разве имеет право Наиля так издеваться над женщиной?
— Как всегда, решишь вопрос? — вздернул бровь Тагир, так ни разу и не отводя своего взгляда от старшей жены.
Стискиваю кулаки и прикусываю язык, чтобы не крикнуть и прекратить всё это беззаконие и домострой, где никто не уважает прислугу. Да разве можно так жить? Мы же не животные, мы ведь люди.
— Конечно, — зардевшись, отвечает бывшая подруга, словно ей сделали комплимент.
Вот только любые оттенки в голосе Юсупова я научилась различать давно и уж слишком хорошо, чтобы сейчас не обманываться нарочито спокойным тоном.
— Избиваешь людей моего дома? — холодно спрашивает ее, и до нее, видимо, доходит, что зря она сказала всё это при Тагире, так как напряжение в воздухе достигает своего накала.
— Н-нет, т-то есть… — сглотнула Наиля, бегая глазами от меня к работнице, которая продолжала всхлипывать, зажав рот ладонями.
— Быстро зашли в кабинет! — уже угрожающе двинулся вперед и рявкнул Юсупов на вдруг ставшую нечленораздельно лопотать первую жену.
Я вздрогнула от громкости его крика, а вот Наиля подорвалась и ринулась в объятия к отцу, который стоял внутри помещения и сразу же обнял родную кровь. И эта сцена так сильно тронула меня, что защемило сердце. Как же хочется увидеть папу… Здоровым и сильным, как прежде.
Фаина юркнула тихонько следом, а шествие замыкал начальник охраны Динар. Я же не сделала и попытки ступить внутрь кабинета, не было никакого желания оказываться с самыми неприятными мне людьми в замкнутом пространстве. Но этого от меня никто и не ждал.
— Иди к себе, — холодно взглянул напоследок на меня Тагир, будто тщательно сдерживая ярость, развернулся, но вдруг добавил: — В воскресенье едем на ипподром, Наиля подберет тебе подобающий костюм.
И захлопнул передо мной дверь. Я не стала стоять и подслушивать, о чем пойдет дальнейший разговор, сразу же ушла, вот только не по приказу Тагира в комнату, а на кухню, где так и не успела закончить завтрак.
Спустя час увидела рыдающую Фаину, которая проскользнула в сторону комнат для прислуги. С тревогой ожидала появления остальных участников этой безобразной сцены, но никто не появился, вот только за неприятным ожиданием у меня вдруг возникла мысль.
О чем таком просила Наиля эту Фаину, раз не позволила той договорить, залепив пощечину? Неужели она специально не предупредила ее, что хозяин дома взял вторую жену?
До утра беспокойно кручусь в постели, вздрагивая от каждого шороха. Не могу спать. С ужасающим, не поддающимся описанию страхом жду появления Тагира. Впадаю в дремотное состояние и снова просыпаюсь, когда путаю явь и сон. Мне чудятся звуки, хлопки.
Открываются со скрипом двери, стучат по полу шаги, рваный вскрик разрывает ночную тишину… То ли сновидение, то ли реальность… Померещилось, будто передо мной возник Юсупов с окровавленными руками, но, когда я выплыла из забытья, в комнате было пусто. Только я и темнота.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Без конца мусолю в голове слова Тагира про ипподром. Так сильно желаю, чтобы это было неправдой, ведь тема лошадей так болезненна для всей нашей семьи, что сейчас у меня колет под лопатками. Я восемь лет не видела конюшни, не ощущала запаха конского навоза.
“Не бойся. Лошади умные создания, они чуют страх, — звучат в памяти слова старшего брата Аслана в тот день, когда мне исполнилось восемь. — Подожди пока на скамейке, хорошо? Я сейчас вернусь”.
Брат отвлекся и отошел к хозяину конюшни. Мы часто приходили сюда в любое свободное время, когда у него появлялась минутка. Самая большая его страсть — лошади — приносила ему такую радость, что даже я стала увлекаться, видя его счастливое лицо.
В тот злополучный день мне казалось, что я самая умная, взрослая, всё могу сама. Не послушала брата и, когда он отвернулся, увлеченный разговором, воровато оглянулась по сторонам и запрыгнула на Карата, любимчика Аслана, сама. Я пришпорила зверя и понеслась галопом сразу, чувствуя, как ветер треплет волосы, но так увлеклась, что не смогла вовремя по неопытности повернуть от ограды.
Свист. Падение. Крики людей и брата. Повезло, что Карат не затоптал меня ногами и ускакал, так что в тот раз я отделалась переломом ноги.
“До свадьбы заживет”, — усмехнулся уже в больнице брат, ласково трепля меня по щеке.
И это воспоминание осталось со мной на всю жизнь, а вот лошади… Нет. После жестокой смерти Аслана я ни разу не смогла переступить порог ни одного ипподрома, ни одной конюшни. До свадьбы заживет… Проваливаюсь в темноту…
Когда по полу ползут утренние тени, подрываюсь с постели, осознав, что мне все-таки удалось поспать несколько часов. Тело разбитое, чувства в раздрае, но я усилием воли быстро принимаю душ с мыслями о том, что, если приму ванну, опять вломится Наиля и будет пытаться мыть меня или хвастаться нарядами, подаренными за ночные утехи нашим мужем.
Тагир так и не пришел, ночь я провела одна. Неужели этой ночью он спал с ней в одной постели? Неужели спустил с рук такое обращение жестокое с прислугой?
Тот Тагир, которого знала я, никогда бы не позволил так грубо и несправедливо обращаться со своими людьми. Осекаю себя. Это уже не тот мужчина. Новый. Чужой. Неизвестный мне.
Горечь от несправедливости течет по горлу, а мысли всё равно крутятся вокруг чужой постели. Поджимаю губы. Мне-то какое дело до его личной жизни? Я должна радоваться! Должна благодарить бога, что эту ночь я провела одна, а Тагир предпочел мне другую женщину.
Пусть его первая жена забирает его со всеми потрохами, радует своим телом, ублажает морально и физически. Она ведь так этого желает. Вот только сердце неспокойно, подсказывает, что все мои надежды тщетны, как бы я ни хотела обратного.
С этими мыслями направляюсь на кухню, совсем не ожидая увидеть за столом Тагира. Волосы его влажные и зачесаны назад. Лицо гладко выбрито. Глаза усталые, под ними залегли темные тени. Рукава белой рубашки закатаны до локтя, и сильные руки уверенно держат вилку и нож.
Замерев в проходе, хочу дать деру, но напряженный взгляд мужа упирается прямо в меня. Он выпрямляется на стуле, глядя исподлобья, и кивает кому-то в глубине кухни.
— Фаина, подай завтрак своей госпоже.
Только тогда замечаю старую женщину в черном одеянии, которая избегает смотреть мне в глаза. Страх и стыд — две эмоции, отчетливо читающиеся на ее морщинистом лице. Руки, которыми она держит тарелку, дрожат. Она всё время оглядывается на Юсупова, боясь сделать что-то не так. Тагир не тот человек, который прощает дважды.
За столом не хватает лишь Наили. Странно, что не сидит рядом с мужем, заглядывая ему в рот и подкладывая вкусные кусочки пищи. Она никогда не упускает момента оказаться с ним рядом. Оглядываюсь и прохожу внутрь кухни, усаживаясь на стул подальше от Тагира. Взглядом буравлю столешницу, потом — материализовавшуюся передо мной тарелку с яичницей. Тишина давит, но я молчу. Как всегда.
