или с символом волчьей головы и вовсе впадавшая в безумное неистовство, уже перестала воспринимать Зэурана как угрозу и даже прониклась к нему некоторой симпатией. Она по-прежнему больше доверяла ученику лекарей, но теперь не убегала от мужчины, могла поделиться с ним едой или цветами и листьями, которые собирала по дороге, и не кричала, когда тот ее одевал или помогал Тобу умывать и расчесывать леди.
Тоб же, хоть и возмущался, иногда ругался со спутником, хотел полениться в те редкие минуты, когда это было возможно, но в глубине души понимал, что его обучают и впрямь важным вещам. Зэу рассказывал ему истории, продолжал дело лекарей и заставлял разбираться в буквах и цифрах – читать, считать, писать; он объяснял, как драться с более сильным противником, и еще очень-очень многое. Только то, что могло бы пригодиться в будущем. Юноша с каждым днем сильнее чувствовал, что воспринимает вредного ворчуна как родню. Тоб уже не мог представить, как будет выглядеть жизнь без бесконечных указок и осуждений любого действия. В том числе и правильного. Может, именно поэтому разговоры, которые иногда хотел вести рыцарь, не нравились ученику лекарей и он старался избегать их.
– Я должен поведать тебе многое, ведь если я умру… – так начинался разговор каждый раз. И каждый раз Тоб не хотел слушать мужчину.
– Не помрешь. Я лекарь, и я тебя излечу!
– Не все раны и опытным лекарям под силу залатать, а уж тебе-то куда соваться?
– Я много учился. Ты думаешь, что я глуп, но я поумнею. Набью себе голову всякими умностями и стану лучше лечить. И я научусь латать такие раны, что тебе не будет больше страшно за жизнь.
– Я и сейчас не боюсь.
– Ты только так говоришь. Я всякому научусь и смогу что угодно!
– Интересно, смогу ли я дожить до того дня, когда ты, как и хотел, купишь себе дом и заведешь семью? Ты ведь о том мечтал?
– Я уже понимаю многое. Тебе дом мой неинтересен. Ты придумываешь, как отвлечь меня от других мыслей? Я умнею, и скоро тебе придется много потеть, чтобы обмануть меня!
– Ты очень повзрослел с нашей первой встречи, – похвалил Тоба сир. – И многому научился, это правда, но теперь ты должен слушать меня и запоминать, хорошо? Это важно.
– Не хочу!
– Но почему? Ты отказываешься уже который раз, и я не понимаю. Ты неплохо запоминаешь, если требуется, и в этот раз справишься.
– Не стану, – юноша покачал головой. – Не надо мне ничего такого говорить. Никаких тайн.
– Да почему же? Тоб, не увиливай! Чего ты разволновался?
Крестьянский отпрыск вынул из-за пазухи завернутый в грязную тряпку зачерствевший хлеб – он, привыкший, что необходимо прятать и откладывать на потом лишний кусок, никак не мог избавиться от привычек. Крестьянский сын развернул остатки буханки, протянул рыцарю, но тот отказался, выставив вперед руку, и недоучка из Цитадели впился зубами в кусок.
Зэу терпеливо ждал, пока Тоб прожует, молчал, и когда юноша решил запить свой перекус – к вечному голоду ученика лекарей рыцарь уже привык и перестал ругать его за постоянное желание набить брюхо, – продолжил говорить. Наконец, когда, несмотря на длительное молчание собеседника, сир так и не сменил тему разговора, Тоб вздохнул:
– Ежели ты расскажешь о том, что знать мне надобно, опасаясь смерти своей, то ждать ее недолго станет – вот как говорил староста. Он много чего умного знал, на то и староста. Плохая это примета, нельзя. Ежель я соглашусь и выслушаю, значит, и правда к Богам подашься, а я не хочу этого.
– Опять за старое? Нет в этих приметах никакого смысла! В это только девки глупые верят да такие оболтусы, как ты. Сядь и слушай наконец, сколько мне за тобой бегать и уговаривать?
Тоб поднялся, он хотел уйти, но рыцарь поймал его, надавил на плечи и усадил на место:
– Жуй и слушай.
– Нет-нет-нет!
– А ну руки от ушей убери! Я тебя сейчас как свяжу по рукам и ногам, и буханку твою в пасть засуну, чтобы орать прекратил! Не веришь? А-а-а, веришь? То-то же. Слушай меня теперь, надоело откладывать.
Невзирая на протесты, Зэуран поведал юноше о делах минувшего. Он рассказал о лекарях, которые были виновны в отравлении короля, очень подробно описал цвет жидкости, которую, как был уверен сир, подливали в пищу правителя. Рыцарь поделился знаниями, что имя лорда Мортона Бладсворда неоднократно упоминалось недругами Гийера Старская, долго и подробно рассказывал о роде Голдрэт – его и остальные имена Тоба заставляли запоминать и требовали перечислять каждое утро, – о многочисленных бастардах рода, сравнивал их с Флеймами, которые проникали в свое время повсюду, от вояк до советников.
Ветви, бастарды, Великие Династии и короли, сиры с их прозвищами, лекари, бесконечная череда каких-то событий – это смешалось в голове крестьянина.
Когда юноша выучил основные имена, Зэуран стал вынуждать его повторять раз за разом одни и те же фразы, снова и снова излагать полученную информацию в нужной последовательности. Пытка закончилась вместе с привалом, а до этого, во время отдыха и попыток ученика повторить выученное, он получил не меньше четырех подзатыльников. Не любящий верховую езду сын крестьянина был счастлив вернуться в седло, но и здесь ему не было покоя. Рыцарь продолжал терзать юношу, пока не упомянул бастарда Голдрэта и новое лицо – сира Саттона Настойчивого, которого также подозревал в помощи злодеям.
Упоминание рыцарей помутило рассудок леди, и она, закричав что было сил, упала вперед и крепко обняла шею лошади. Крик напугал нервную кобылу, купленную специально для Даффы, – больная женщина в последние дни вела себя очень тихо, достойно и совсем не отличалась от здоровой, если ее, конечно, не слушать и не позволять ей теряться. Копытная, чьи поводья были привязаны к седлу Тоба, чтобы в случае опасности они оба могли бежать, понеслась вперед. Судя по всему, лошадь ученика лекарей повиновалась настрою подруги, напугалась крика или не ожидала рывка – она попыталась сбросить всадника и помчаться в ту же сторону. Крестьянский сын и сам ойкнул, выпустил поводья, а после заверещал что было сил, так как не сумел упасть как положено и повис, застряв ногой в стремени. Он держался руками за седло и собственную конечность, чтобы не начать биться головой о землю. При каждом толчке, при каждом ударе копыт о песок проскальзывала мысль, что это будет последнее, что он услышит.
Зэуран что-то кричал, кажется, он мчался следом, но юноша ничего не разбирал. Он не видел
