вместе с ним и Арло.
Пленникам перестали завязывать глаза где-то в середине пути, – может, посчитали, что они не поймут, где находятся, а может, что не сумеют быстро передвигаться, чтобы сбежать, и Флейм очень жалел об этом. Он мог видеть, что стало с новым приятелем. Не хотел смотреть, но и заставить себя отвернуться никак не получалось. Взгляд постоянно возвращался к изуродованному лорду, и от этого становилось лишь хуже. Раз за разом он только и делал, что боролся с собой – мучение, пытка, взращивающая отвращение к самому себе. Арло никогда не думал о себе как о герое, может, только в совсем юные годы, но теперь окончательно потерял веру. Он забыл о своей человечности, даже о ней.
– Винсент, тебе больно? – шептал похищенный из Дэйбрейка по сотне раз за сутки.
Обычно ответом ему было молчание или, если везло, кивок. Виллингпэриш ни с кем не разговаривал с той самой ночи, когда друзья попытались бежать. Арло не верил, что у них получится, но он не переубедил приятеля, а, напротив, поддался искушению и побежал вместе с ним. Разумеется, Культ Первых – стоило подумать об этом – поймал их, и Роул решил наказать беглецов. Винсент, настоящий герой, единственный, не утративший человечность, взял вину на себя, спасая тем самым лорда Флейма.
Писарь был уверен, что его изобьют, быть может, выбьют несколько зубов и, скорее всего, лишат еды и воды. Не навсегда, Роул говорил, что жертвы нужны живыми, но на срок, достаточный для истязания. Флейм надеялся, нет, точно знал, что не случится ничего более страшного, а если его самого продолжат кормить и поить, то он найдет, как поделиться с другом – поесть некоторое время половину порции не так уж страшно. Они, лорды, вместе выживут, переживут это, и, быть может, спустя некоторое время их продадут или отпустят за ненадобностью. Может быть, спустя годы приятели будут вспоминать голод с улыбкой. Арло очень хотел верить в благоприятный исход.
Роул же решил совершенно по-другому, воспоминания о том дне до сих пор были яркими и не желали стираться из памяти.
– Вы, верно, полагаете, что мы звери? – Роул, когда Арло признал виновным Винсента, отошел от писаря. Он потерял к нему всякий интерес. До поры до времени это было понятно. – Но это не так! Мы не чудовища, и даже когда нас сердят, мы способны прощать. Мой брат говорит, что умение прощать приближает нас к истинным правителям, на которых мы должны равняться. Он прав. Сегодня мы будем добры, я бы сказал, милосердны как никогда. Да, вы поступили подло и сбежали. Это следует пресекать! Бегство и дезертирство всегда жестоко каралось!
Люди Роула соглашались с ним, кто-то кивал, кто-то выкрикивал короткие одобрения, кто-то хмыкал. Пинать пленников им давно надоело, женщины, одни и те же, уже переставшие противиться, а многие и плакать, приелись, долгая дорога утомляла. Деревья, поля, редкие речушки, скудная еда, грязь, вонь от пленников – в камерах стоял смрад похуже, но немногих это волновало, – лошади… Это изнуряло людей, лишало их радости и неудачно завершившийся побег вместе с неизменным наказанием взбодрили мучителей. Предстоящее зрелище заставило культистов стянуться поближе, чтобы повеселиться, поглядеть на муки своих жертв, тех немногочисленных, кто еще способен давать отпор.
– Я рад, что вы согласны. Да, жестокое наказание должно следовать, я всегда поддерживал подобные решения, но не в этот раз. Сегодня мы будем к вам добры…
Главарь вытянул руку в сторону Арло и указал на него острием ножа:
– Ты. Ты рассказал, что твой друг повинен в вашем побеге. Ты был с ним и лучше меня знаешь, как сильна его вина. Он подставил тебя! Предал! Он вынудил тебя совершить преступление. – Писарь хотел было возразить, но нож, да и сам Роул страшили его. – Ты сказал, что не хотел бежать. Ты ведь не хотел, верно?
В ответ на вопрос лорд Флейм только дернул головой. Это должно было означать кивок.
Арло не мог понять, к чему ведут разговор, не понимал, зачем снова на него обратили внимание и чем он провинился перед Богами и духами за свою обычную, чрезвычайно скучную, не то чтобы праведную, но и не приносящую другим горя жизнь. Он вспоминал грехи с самого детства, но там не было ничего стоящего: обманул приятеля, сказав, что потерял перетертые с медом и травами орехи, а на самом деле съел их сам; притворился, что не понимает симпатии девы, которая ему была не по нраву; неоднократно обманывал отца, что обучается, а на деле лазил с друзьями в недостроенную часть замка, где пил украденное кем-то из приятелей с кухни вино; бегал на озеро за стенами, когда ему запрещали, потому что не хотел прослыть трусом среди остальных; придумывал обзывательства для наставников и командующих, когда они были грубы…
Ничто из того, что он совершал, не стоило той платы, которую он теперь вынужден отдавать. Судьба была к нему несправедлива.
– Этот мальчишка посмел впутать тебя в то, что могло стоить тебе жизни, зная, на что идет. Он повел тебя почти насильно, а значит, покусился на собственность Истинных правителей Ферстленда и Новых Земель. Чудовищный поступок, верно? – Толпа и Роул смотрели на Арло, и тот опустил взгляд. Пауза затягивалась, и главарь повысил голос: – Я спросил тебя – верно ли?!
– Да, – проблеял Флейм.
– А раз так, то я предоставляю тебе отличную возможность поквитаться. Ты должен будешь выбрать ему наказание и исполнить его! Сам. Своими руками. Сейчас. Ты меня услышал?
После этих слов страх сковал писаря, он мелко задрожал и не мог решиться поднять взгляд, не то что шевельнуться. Что ему делать? Он может помолчать минуту, может, несколько, хоть час, но что после? Какое еще наказание? Как избежать этого? Может быть, ему стоит взять вину на себя, ведь именно из-за его неуклюжести, из-за его ноги, из-за его трусости оба беглеца попались. Виллингпэриш не бросил друга, он был с ним до самого конца и защищал от Культа, сколько мог. Он принял весь удар на себя и продолжал молчать, не прятался за оправданиями, не обвинял Флейма. А ведь Винсент еще совсем мальчишка! Из таких и вырастают великие люди…
Сначала надо было выяснить, что же за наказание за побег ждало их. Арло уже били, не пинали между делом, как это нередко случалось, а намеренно избивали. Он не знал, когда это прекратится, было нестерпимо больно и страшно, лорд кричал в тот раз, благо кошмар случился лишь единожды, и
