В глубине души каждый был рад, что Джо Кинга раньше времени не отдали под суд.
Начало родео приближалось. Многие семьи решили на эти дни поехать в Нью-Сити. Пробудилось общественное честолюбие, желание быть свидетелями того, как соплеменник получит один, а может быть, и целых два приза. Джо Кинг стал своего рода национальным героем, хотя еще никто не знал, чего он сумеет добиться. Но ведь уже стало обычным, что с ним всегда происходит что-то из ряда вон выходящее. И это из ряда вон выходящее должно было стать на этот раз победой индейца над белыми участниками. На это надеялась вся резервация. На это надеялись даже служащие агентуры. Что за триумф для нового суперинтендента, если черная овца за такое короткое время станет блестящим экспонатом! Заведующие отделами договаривались друг с другом о поездке на родео.
Дольше всего длилось соответствующее совещание в семье Халкетт. Но наконец и отец семейства не смог противостоять искушению увидеть зятя победителем родео. Все-таки, как он слышал, у Квини и Джо уже был автомобиль, три дорогие лошади и дом содержался в порядке.
Вечер, когда Джо и Квини, или Инеа-хе-юкан и Тачина, сидели высоко на склоне, не был теплым. Ветер поднимал с сухой земли прерии пыль и нес клубы ее через бетонку, развевал гривы коней, разгонял на небе облака. Стоунхорн докурил сигарету и играл со стебельком травы. Оба смотрели вниз, на маленький рубленый дом и на луг, принадлежащий ранчо Джо Кинга.
— После родео тебе, наверное, придется искать другого мужа, — произнес Стоунхорн, не глядя на Квини, словно разговаривая с самим собой, и вообще он выглядел сейчас человеком, прислушивающимся к далеким раскатам грома и не ведающим все же, откуда надвигается гроза, загадочность которой уже перехватывала ему дыхание. — Осенью и зимой ты снова в школе, и, если меня тут не будет, некому будет вести хозяйство, разве если только ты снова не выйдешь замуж… Жаль было бы забросить все, за что мы тут принялись…
Квини медленно повернулась к мужу.
«Я не понимаю тебя», — говорил ее взгляд.
— Как, собственно, обстоит с тобой… я имею в виду… — В голосе Стоунхорна прозвучало что-то вроде смущения, которого Квини за ним не знала. Но она поняла его.
— У нас будет ребенок.
Стоунхорн отбросил стебелек травы.
— Не выбери ему плохого приемного отца.
— Инеа-хе-юкан…
— У нас нет больше родственников в нашей резервации. Правда, кое-кто есть, но они и слышать ничего не хотят о Кингах, о моем отце и обо мне. Ты вообще о них никогда не упоминаешь, и я тоже не называю их имен. Родственники со стороны моей матери, должно быть, еще живут в Канаде. Она говорила иногда об этом, но видеть их мы никогда не видели. Девяносто лет назад некоторые, кто не хотел жить в этой резервации, переселились туда. Оттуда происходит и мое имя… Инеа-хе-юкан, которое дала мне моя мать. Это имя вождя. Я его получил, но еще не заслужил, и едва ли сумею его заслужить.
— Все всегда будет так, как ты того захочешь, мой муж. Но я… я не понимаю… и я не знаю…
— Я тебе объясню, Тачина. Ты думаешь, и так думает большинство, Стоунхорн — хороший наездник, он хорошо бросает лассо, он силен и ловок, он может даже схватить быка за рога и положить его на землю. Значит, он выиграет приз, — может быть, не первый и, может быть, не во всех состязаниях, в которых будет участвовать. Но он выйдет с честью, по крайней мере с хорошими очками. Он покажет себя. Он уже не в первый раз выступает на родео.
Квини оперлась на плечо Стоунхорна, а он опять улыбался той доброй улыбкой, которую она в первый раз увидела в ту бурную ночь.
— Но жизнь, Тачина, имеет много сторон, и в Нью-Сити мы не в теплице, там нет кондиционера. Там будет жарко, очень жарко, но это жара такого рода, которую знает один Джо Кинг… и я не знаю, не положишь ли ты меня скоро там, рядом с отцом, в случае, если, конечно, найдешь мое тело.
— Стоунхорн! Я все еще не понимаю тебя. Я даже не хочу этого понимать.
— Это совсем не то, это air condition, то, что ты сейчас сказала. Это старшая ученица higt-school18, это не Тачина и это не прерия.
— Наверное, ты прав. Я хотела уже закрыть свои уши. Но я буду держать их раскрытыми. Говори.
— Ты помнишь нашу первую ночь?..
— Да…
— Я тогда ускакал прочь, не простившись с тобой, потому что я преследовал одного. Но он от меня убежал, и это плохо. Он, конечно, не донесет на меня, ведь у него у самого немало на счету и он боится полиции, как курица воды. Но он связан с другой бандой. Это маленькая замкнутая банда, такая же, как была и моя, зависимая, конечно, от большого синдиката, который ее использует. В ней, наверное, пять или шесть человек, но каждый стоит троих, я имею в виду троих опытных гангстеров. Он ненавидит меня, как только может ненавидеть убийца, и я в глазах этих людей хуже вонючей падали… я — изменник, я убил своих собратьев. Они ждут теперь удобного случая, чтобы меня уничтожить. Если гангстерский закон нарушен, банды поддерживают друг друга, чтобы заставить считаться с ним. Я приговорен к смерти не Крези Иглом и К°, а людьми, у которых свои законы, и приговор они сами приводят в исполнение.
— Оставайся здесь, Стоунхорн. Почему ты согласился ехать в Нью-Сити?
— Я уже был там несколько раз. Ты же это знаешь. Чтобы купить автомобиль, овес и так далее. Я должен быть информирован. Иначе все пропало, даже не начавшись. Но я дорого продам свою жизнь.
Квини передернуло. Ветер был холодный.
— У меня есть даже связи, о которых никому не известно. Но в общем… если трезво рассудить, они будут сильнее.
— Неужели так много гангстеров в Нью-Сити? — спросила Квини. — Так много же там не наберется.
Стоунхорн слегка усмехнулся.
— Действительно, в городке наберется немного, кроме торговцев наркотиками. Но благодаря развивающейся промышленности туда набирается всякий народ, и вместе с трущобами это стало своего рода центром рабочей силы и начальной школой для бандитов, которые потом, попозже, уходят в более доходные места. Иногда новички не из худших. Надо же им с чего-то начинать, и они рискуют не задумываясь. Они занимаются, конечно, еще относительно мелкими делами. Нет, в Нью-Сити нет крупного гангстеризма. Но может быть, да это так и будет, что к родео соберутся люди и из других мест, и они захотят показать, что значит изменять. Я не хочу живым попадаться им в руки. Уж лучше пойти к столбу пыток моих предков. Тут по крайней мере торжественная церемония, зрители, полные внимания, и посмертная слава. Но если примутся работать те, о ком я сейчас говорю, так в лучшем случае останется несколько клочков мяса.
— А не можешь ли ты выдать преступников полиции?
— Милое дитя! Прежде, чем они что-нибудь совершат? А вот если это уже произойдет, Тачина, так ведь покойники уже не говорят.
