широко раскрытые, почти черные в тусклом свете свечи.
Она начала вытаскивать шпильки из прически — медленно, одну за другой. Взяла гребень, провела по волосам. Зубцы зацепились за спутанный узелок. Она не стала распутывать, дернула, не замечая боли.
Двадцать. Молодых. Товар.
Она расчесывала и расчесывала, прядь за прядью. Машинально. Бездумно.
Хорошая цена.
Наконец она положила гребень на столик. Руки дрожали. Поднялась, сняла платье, распустила корсет. Вдохнула полной грудью, но облегчения это не принесло.
Продать в Сингапур.
Она надела ночную рубашку, села на кровать. Обхватила себя за плечи и застыла, глядя в пустоту.
Что мне делать?
Внизу хлопнула входная дверь — Харгрейвз ушел. На лестнице раздались шаги. Тяжелые. Неровные. Пьяные.
Он идет сюда.
Сердце заколотилось — быстро, больно, где-то в горле.
Ричард вошел, закрыл за собой дверь. Повернулся. Посмотрел на Викторию долго, с той же самодовольной ухмылкой.
— Готовишься ко сну?
— Да, — тихо ответила она.
Он подошел к стулу, начал снимать сюртук. Расстегивал пуговицы медленно, неловко. Пальцы не слушались: выпивка делала свое дело.
— Помоги мне, — велел он.
Виктория подошла. Взялась за пуговицы. Расстегнула — одну, вторую, третью. Он стоял, глядя на нее сверху вниз. Его дыхание пахло виски и табаком.
Последняя пуговица. Виктория помогла ему снять сюртук — тяжелый, жаркий от его тела. Аккуратно повесила на спинку стула.
Потянулась к рубашке. Начала расстегивать воротничок.
И тут ощутила запах. Слабый, но отчетливый. Сладкий, пряный, чужой. Женские духи.
Она невольно потянула носом, принюхиваясь.
Ричард заметил.
— Что ты делаешь? — жестко бросил он.
Виктория подняла взгляд, чувствуя, как все сжимается внутри.
— Я... помогаю тебе раздеться, — пролепетала она.
— Нет. — Он схватил ее за плечо. — Ты обнюхиваешь меня. Как собака.
— Нет, я не…
— НЕ ЛГИ МНЕ! Думаешь, я не вижу? — Он встряхнул ее за плечи так, что дернулась голова. — Этот твой взгляд! Презрительный! Осуждающий!
— Ричард, пожалуйста...
— Ты считаешь себя выше меня? — Его лицо потемнело, глаза блестели от виски. — Судишь меня? Я — твой муж! Я имею право делать то что хочу!
— Я не судила... я просто...
— ЗАТКНИСЬ!
Рука взметнулась. Ладонь ударила по лицу — резко, звонко, с размаху. Щека вспыхнула огнем.
Виктория качнулась, едва удержавшись на ногах.
— Ты должна быть мне благодарна, — процедил Ричард. — Я вытащил тебя из нищеты. Дал тебе дом. Положение. Имя. А ты?
Он снова схватил ее за плечи. Жестко встряхнул.
— Неблагодарная тварь!
Толкнул резко, всем весом. Виктория полетела на кровать.
Ричард нависал над ней — огромный, пугающий. Лицо покраснело, на лбу вздулись вены.
— Тебе стоит поучиться у других женщин, — выплюнул он. — Они знают, как доставить мужчине удовольствие. Как угодить.
Его взгляд презрительно скользнул по ее телу.
— А ты? Холодная. Бесчувственная. В постели как бревно.
Виктория лежала неподвижно. Не смела шевельнуться. Не смела дышать.
— Три года брака! — Он отвернулся, прошелся по комнате. — Три года! И где мой наследник? Где мой сын?
Голос становился громче. Злее.
— Бесплодная! — Он развернулся к ней, указывая пальцем. — Бесполезная! Пустоцвет! Единственное, для чего нужна жена, а ты и на это не способна!
Слова били больнее пощечины.
— А я? — Он подошел ближе. — Я терплю. Три года терплю твою холодность. Твою никчемность. Твои жалкие попытки изобразить жену.
Виктория попыталась сесть — медленно, осторожно, не провоцируя.
— Я мог бы взять любую! — Он схватил ее за плечо, дернул вверх, заставляя встать. — Любую! Но выбрал тебя. Вытащил из грязи. Сделал леди.
Виктория стояла, не смея вырваться. Его лицо было в дюйме от ее лица. Она чувствовала его дыхание — горячее, пьяное, затхлое.
— И вот как ты мне платишь! Презираешь! Осуждаешь!
Рука метнулась вперед. Схватила ее за горло. Большой палец лег на гортань. Виктория застыла, едва дыша.
— Я могу все, — тихо прошипел он. — Все. Понимаешь? Сжать посильнее — и конец. И мне за это ничего не будет. Кто поверит, что я убил тебя? Несчастный случай. Слабое сердце. Все будут на моей стороне.
Пауза. Долгая. Мучительная.
Виктория не дышала. Не моргала. Стояла, окаменев.
Ричард резко отпустил ее. Оттолкнул. Она упала обратно на кровать. Съежилась — пытаясь стать незаметнее, меньше.
Ричард выдохнул. Провел рукой по лицу.
— Потуши свечи, — сказал он так обыденно, словно ничего не произошло. — Я хочу спать.
Не раздеваясь, он плюхнулся на матрас и закрыл глаза.
Виктория не двигалась. Лежала на самом краю кровати, боясь дышать. Щека горела. Горло саднило там, где были его пальцы.
Но она осталась цела. Отделалась лишь криками, пощечиной, толчками. Могло быть и хуже. Гораздо хуже.
Она тихо встала, подошла к свечам. Задула одну, вторую. Комнату поглотила темнота.
Затем вернулась и легла на самый край, как можно дальше от Ричарда. Не под одеяло — боясь потревожить.
Тот уже засыпал. Дыхание становилось глубже, ровнее: виски и усталость делали свое дело. Вскоре он захрапел.
Виктория лежала рядом и смотрела в темноту потолка. Все тело было напряжено — каждая мышца, каждый нерв. Не могла расслабиться, хотя угроза миновала. По крайней мере, до утра.
Мысли возвращались снова и снова, как волны, набегающие на берег.
Чужие духи на его рубашке. Он был с другой женщиной. Нормальная жена должна была бы плакать, негодовать, ревновать. А ей — все равно. Абсолютно все равно.
Куда сильнее ее волновало другое. То, что она услышала внизу. Двадцать девушек. Товар. Сингапур.
Виктория закрыла глаза, но это не помогло. Картины все равно приходили — яркие, страшные, невыносимые.
Девушки, вырванные из домов. Связанные. Брошенные в трюм корабля. В ужасе, в темноте, в тесноте. Проданы. В рабство? В бордели?
Неважно. Любой вариант был кошмаром. Судьбой хуже смерти.
Чем моложе, тем лучше.
Виктория открыла глаза, повернула голову, посмотрела на Ричарда в темноте.
Он спал на спине. Из приоткрытого рта вырывался размеренный храп.
Мой муж.
Она думала, что знает его. Домашний тиран. Жестокий супруг, избивающий жену за закрытыми дверями. Это было ужасно, невыносимо. Но это?
Он не просто бьет меня.
Он преступник. Работорговец.
Англия запретила работорговлю полвека назад. Это преступление — против закона, против морали, против Бога.
А Ричард планирует похитить двадцать девушек и продать. Обсуждает это с Харгрейвзом за виски. Смеется. Радуется будущим барышам.
Я его ненавижу.
Впервые за три
