и эпистемически непосредственным образом;
6. Она субъективна, поскольку постигается "с позиции первого лица";
7. Она обладает внутренним феноменальным ядром, которое аналитически не может быть растворено в сети отношений; и
8. Суждения об этой форме ментального содержания не могут быть ложными.
Конечно, найдется лишь несколько философов, которые согласятся именно с такой концепцией квалии. С другой стороны, в рамках недавней дискуссии ни одна из версий концепции qualia не может, с систематической точки зрения, считаться ее парадигматическим выражением. По этой причине с этого момента я буду считать концепцию Льюиса канонической и отправной точкой в дальнейшем изложении. Я делаю это исключительно из прагматических соображений, чтобы создать прочную основу для текущего исследования. Обратите внимание, что для этого ограниченного предприятия особенно важны только первые две определяющие характеристики концепции (наличие критериев транстемпоральной идентичности и максимальная простота). Однако в конце раздела 2.4.4 я кратко возвращаюсь к концепции в целом.
2.4.2 Почему квалиа не существует
В соответствии с предположением, что качественное содержание является наиболее простой формой содержания, теперь можно утверждать, что qualia (в первоначальном понимании Кларенса Ирвинга Льюиса) не существует. Теоретическая сущность, введенная тем, что я назвал "каноническим понятием квале", может быть с уверенностью устранена. Короче говоря, квалиа в этом смысле не существует и никогда не существовало. Большая часть философских дебатов упустила из виду простой эмпирический факт: то, что почти для всех самых простых форм качественного содержания мы не обладаем никакими интроспективными критериями идентичности, в смысле понятия интроспекции2, то есть в смысле когнитивного обращения к элементарным характеристикам внутренней модели реальности. Диана Раффман четко проработала этот вопрос. Она пишет:
Трюизм психологии восприятия и психофизики заключается в том, что, за редким исключением [Сноска: Исключение составляют случаи так называемого категориального восприятия; подробнее см. Repp 1984 и Harnad 1987], дискриминация по перцептивным параметрам превосходит идентификацию. Другими словами, наша способность судить о том, являются ли два или более стимула одинаковыми или разными в каком-то перцептивном отношении (например, по тону или цвету), намного превосходит нашу способность идентифицировать их по типу. Как объясняют Бернс и Уорд, "субъекты обычно могут различать гораздо больше стимулов, чем классифицировать на абсолютной основе, и функции дискриминации являются гладкими и монотонными" (см. Burns and Ward 1977, p. 457). Например, в то время как нормальные слушатели могут различать около 1400 ступеней разницы высоты тона в слышимом диапазоне частот (Seashore 1967, p. 60), они могут идентифицировать или распознавать тона как экземпляры только около восьмидесяти категорий тона (построенных из базового набора из двенадцати). [Сноска: Burns and Ward 1977, 1982; Siegel and Siegel 1977a, b, например. Строго говоря, только слушатели с так называемым идеальным питчем могут идентифицировать питч как таковой; слушатели (большинство из нас) с относительным питчем могут научиться идентифицировать музыкальные интервалы, если им будут предоставлены определенные подсказки. Это усложнение не затрагивает суть данной истории]. В визуальной области Лео Гурвич отмечает, что "абсолютно идентифицируемых [оттенков] гораздо меньше, чем дискриминируемых. Только дюжина или около того оттенков может быть использована в практических ситуациях, когда требуется абсолютная идентификация" (Hurvich 1981, p. 2). В этой связи Хурвич ссылается на Хэлси и Чапаниса:
. . количество спектральных [оттенков], которые можно легко идентифицировать, очень мало по сравнению с количеством, которое можно различить в 50 процентах случаев в идеальных лабораторных условиях". По оценкам Райта, в диапазоне от 430 до 650 [нм] насчитывается до 150 различимых длин волн. Наши эксперименты показывают, что менее одной десятой этого числа оттенков можно различить, когда от наблюдателя требуется идентифицировать оттенки по отдельности и с почти идеальной точностью". (Halsey and Chapanis 1951: 1058)
Смысл очевиден: мы гораздо лучше различаем перцептивные значения (т.е. делаем выводы о том же самом/разном), чем идентифицируем или узнаем их. Рассмотрим, например, два заметно различающихся оттенка красного - красный31 и красный32, как мы их назовем. Согласно гипотезе, мы можем различить их в контексте парного сравнения, но мы не можем узнать их - не можем идентифицировать их как красный31 и красный32, соответственно, - когда видим их. (Raffman 1995, p. 294 и далее).
В дальнейшем я основываю свои рассуждения на представлении Дианы Раффман и ее интерпретации эмпирических данных, прямо отсылая читателей к только что упомянутому тексту и приведенным в нем источникам. Если часть данных или часть ее интерпретации окажутся неверными, это будет справедливо и для соответствующих частей моей аргументации. Кроме того, для простоты я ограничиваю свое обсуждение человеком в стандартных ситуациях и феноменальными примитивами, активируемыми в рамках визуальной модальности, в частности, цветовым зрением. Другими словами, давайте пока ограничим обсуждение хроматическими примитивами, вносящими вклад в феноменальный опыт стандартных наблюдателей. Вклад Раффмана важен отчасти потому, что он направляет наше внимание на ограничения перцептивной памяти - ограничения памяти. Понятие "ограничения памяти", введенное Раффманом, имеет большое значение для понимания разницы между уже представленными аттенциональным и когнитивным вариантами интроспекции. Раффман показал, что в субъективном опыте существует неглубокий уровень, настолько тонкий и мелкозернистый, что, хотя мы можем внимать информационному содержанию, представленному на этом уровне, оно недоступно ни для памяти, ни для когнитивного доступа в целом. За пределами феноменального "Сейчас" не существует никакого типа субъективного доступа к этому уровню содержания. Однако, тем не менее, мы сталкиваемся с недвусмысленной и максимально детерминированной формой феноменального содержания. Мы не можем - и это, кажется, центральный инсайт - достичь какого-либо эпистемического прогресса в отношении этого тончайшего уровня феноменальных нюансов, упорно распространяя классическую стратегию аналитической философии на область ментальных состояний, упрямо утверждая, что в принципе должна существовать и какая-то форма лингвистического содержания, и даже анализируя само феноменальное содержание так, как если бы оно было типом концептуального или синтаксически структурированного содержания - например, как если бы субъективные состояния, о которых идет речь, были вызваны предикациями или демонстрациями, направленными на перцептивное состояние первого порядка с позиции первого лица. Ценность аргумента Раффмана состоит в том, что он точно обозначает точку, в которой классическая, аналитическая стратегия сталкивается с принципиальным препятствием. Другими словами, либо мы преуспеваем в передаче проблемы qualia эмпирическим наукам, либо проект натуралистической теории сознания сталкивается с серьезными трудностями.
Почему это так? Существует три основных вида свойств, с помощью которых мы можем концептуально понять ментальные состояния: их репрезентативное или интенциональное содержание; их функциональная роль, определяемая их причинно-следственными связями с входом, выходом и другими внутренними состояниями; и их феноменальное или эмпирическое содержание. Центральным характерным признаком при выделении ментальных состояний является их феноменальное содержание: то, как они ощущаются с позиции первого лица. Задолго до того, как Брентано ([1874] 1973) четко сформулировал проблему интенциональности,
