мог), невзирая на свой преклонный возраст. «Вот с кого писать портрет старого музыканта», – подумалось тогда мне. Небольшой, коренастый, с выразительными чертами благородного лица, проникающим взглядом глубоко посаженных глаз. Особенно поражали живописно развевающиеся на ветру длинные седые волосы. С большой резной палкой в твердой руке он походил на демона, но какого-то демона доброго.
Мы медленно шли по Болшеву, и Арсентий Григорьевич беспокойно и от этого с легкой одышкой неумолчно рассказывал. И столько души и волнения вкладывалось в этот рассказ, что я, честно говоря, даже побаивался за его здоровье… Не спеша брели мы вдоль улиц, построенных самими коммунарами. По обеим сторонам стояли крепкие, как боровики после дождя, в основном четырехэтажные кирпичные дома. Это были жилые и фабричные здания. Вот больница, фабрика-кухня, прачечная, баня, дальше стадион, – целый городок, построенный добротно, со вкусом. Эти, казалось бы, немудреные постройки заключали в себе особую притягательную силу. Ведь они были сделаны детскими руками! Хотелось потрогать их, зайти внутрь, осмотреть все до мельчайших деталей. Так бы и прошел мимо подлинного чуда, не знай, какие страницы живой многотрудной истории хранят эти вполне обыкновенные и на современный взгляд даже невзрачные строения. А сколько вложено в них детской фантазии, творческой мысли, кропотливого усердного труда!
Так и задумывалось с самого начала – предоставить детям максимум самостоятельности. Пусть думают, конструируют, пусть пробуют и ошибаются, но ищут верный путь с помощью старших и более опытных товарищей. Здесь, у бывших беспризорников, на территории коммуны даже милиции не было. Отданные раньше во власть стихийной беспорядочной жизни, теперь они сами следили за порядком.
Говорит мой собеседник, и глаза его становятся все ярче и живее от воспоминаний о таких близких и уже столь далеких днях его молодости…
Порядок у ребят был отменный, завидный. Когда человеку доверяют, он, что называется, выкладывается, а тем более дети, да еще оступившиеся дети, у которых ничего, кроме мрачного забитого прошлого, не было позади. Многих ребят брали из тюрем или после облав на беспризорников. Но никто их насильно в коммуну не тянул. Давали им возможность сравнить свою непутевую жизнь с такой, о которой они даже и мечтать не могли. Дети видели: здесь хорошо кормят, одевают, даже деньги платят – только трудись в радость на самого же себя. И они шли в коммуну, учились, работали, строили. Сами были и поварами, и строителями, и дружинниками, и официантами. Своим положением ребята дорожили. Из тысяч коммунаров лишь единицы пытались убежать. Их никто не задерживал, но позже они сами возвращались назад с повинной и вновь жили, работали в коммуне наравне со всеми.
А работа кипела – дружная, энергичная, наступательная. Заканчивалось строительство. Прямо на глазах в душистом сосновом лесу выросли здания общежитий, чуть поодаль фабрики – трикотажная, обувная, по изготовлению лыж.
Мой собеседник задумался. Видно было, что ему не терпится заговорить о событиях более близких ему и дорогих. Но никак не мог он подступиться к ним, слов почему-то не находил.
Работа не была той единственной формой воспитания, которую предполагала идея коммуны. Была и вторая, не менее важная сторона дела – духовная. Чем занять свободное время коммунаров, что может их зажечь и способствовать росту духовно-нравственному? Ответ, правильность которого подтвердила жизнь, был найден: музыка, и через нее – приобщение к подлинному высокому искусству. Даже таких далеких, казалось бы, от духовного мира ребят. Но души их не огрубели, они были доверчиво открыты навстречу свету, знанию, прекрасному.
В коммуну стали приезжать люди искусства. Приехал Василий Иванович Агапкин. Приехал композитор Васильев-Буглай – автор песни «Как родная меня мать провожала». Кстати, этого человека пригласил в коммуну Василий Иванович. И не случайно. Много общего было в судьбе двух музыкантов, посвятивших себя одному делу в жизни.
Перекрещиваются пути-дороги. С Дмитрием Степановичем Васильевым-Буглаем знакомство состоялось еще в Тамбове. Любил Василий Иванович слушать самодеятельный народный хор, помощником дирижера и пианистом которого был тогда Дмитрий Степанович. Потянулись музыканты друг к другу. Завязались дружеские отношения. Это он, Агапкин, утешал своего товарища, когда тот в 1911 г. не поступил в Московскую консерваторию по классу сольного пения. А в 1915-м провожал Васильева-Буглая на службу в армию в Тифлис, где когда-то служил и сам. Вместе они помогали разить своим боевым искусством врага – антоновские банды в тяжком 21-м. Через год в августе они почти одновременно уехали из Тамбова. Спустя две недели после прощального бенефиса агапкинского оркестра отправился в Москву и Дмитрий Степанович. В 1922–1925 гг. судьба вновь сводит их вместе, теперь уже на почве военного дирижерства, когда Васильев-Буглай работал в военной школе имени ВЦИК…
«К приезду этих двух больших музыкантов, – вспоминает Арсентий Григорьевич, – общая культура детей коммуны была в эмбриональном состоянии. О чем говорить, если любимой песней ребят была «Щи горячие». Конечно, «репертуар» ограниченный. А задача стояла большая, долговременная. Создать самодеятельность, поднять культуру ребят, привить эстетический вкус, силой искусства помогать воспитанию настоящих людей, граждан своей Отчизны».
Многие взоры были прикованы тогда к этому новому делу. Сама жизнь должна была доказать правильность идеи. За состоянием воспитательной работы пристально следил М. Горький, который сам любил посещать коммунаров. Здесь бывали А.Н. Толстой, К.Е. Ворошилов, С.М. Буденный, зарубежные известные писатели – Б. Шоу, А. Барбюс, Р. Роллан. Однако принимать таких гостей сразу не решались, да и не могли. Встречи произошли позже, когда было что показывать. Сейчас же нужно было начинать практически с нуля. Работа поначалу шла медленно, мучительно трудно. Результаты ее сказывались не сразу, постепенно. Но вот шаг за шагом появляются духовой оркестр и оркестр народных инструментов, хор и танцевальная группа, драматическая студия и «неаполитанский» оркестр, акробатический кружок и джаз. В каждом оркестре или студии по 80—100 человек. Коммунары полны воодушевления, с огромной радостью идут на репетиции, жадно ловя каждое слово педагогов. Ребята захвачены целиком, не хотят расходиться, остаются допоздна.
К коммуне Василий Иванович тянется с такой же душевной силой, как к дому. Он знает, какими гранями таланта может засверкать эта на первый взгляд серая, безликая масса детей, если серьезно взяться за дело, если увлечь их своим примером. Волею злой судьбы эти дети оказались без дома, сиротами. Отцы и матери многих из них сражались на фронтах Гражданской войны и пали в борьбе за советскую власть. Вырвать заплутавшихся подростков из омута очерствелости и бескультурья – его долг. К каждому из них нужен подход, человеческая ласка, которой они были обделены. Их защитит доброе человеческое слово, а не окрик, и сознание их скорее воспримет доверие, помощь, чем палочную дисциплину. Он
