Целиться в толпу легко, обязательно попадешь в кого-нибудь. Прежде чем враг пришел в себя и обрел способность ответить, мы успели сделать еще один залп. Лучники принца, сконцентрированные в конце колонны, за четверть мили от нас, ответить нам не могли.
«Познай самого себя», — говорил Пифагор. Но он был человеком чисел, а на таких в военном деле полагаться нельзя. Сунь-Цзы говорил: «Знай своего врага». И я знал своего врага и знал расположение его сил. Мы были для лучников принца недостижимой целью, теряясь среди скал и растворяясь в утреннем тумане.
Еще залп, и еще. И каждый раз убитыми или ранеными падали несколько сотен. Раненые — это хорошо. Иногда раненые в стане врага лучше, чем убитые. Они создают много проблем, если оставлять их в живых. Пехотинцы развернулись и по одному, по двое, небольшими группами бросились в нашу сторону, за ними колыхнулась, как огромная волна, вся армия.
— Целься, — во всю глотку заорал я.
Залп. И всего один из впереди бегущих упал, стрела пронзила ему бедро.
— Черти! Целься!
Залп. И ни один не упал. Смерть гуляла где-то в глубине армии, давившей себя собственной многочисленностью. Один мой против двадцати принца. Жесткий счет. Если мы успеем сделать десять залпов, прежде чем они добегут до нас, мы убьем три тысячи. Мы успели сделать шесть залпов.
12
ДЕНЬ СВАДЬБЫ
— Бежим, — заорал я.
— Это твой план, Йорг? — Лицо Макина меня удивило: как-то странно сдвинулись его брови.
— Бежим, — снова крикнул я. Честно говоря, если у меня и был план, то весьма призрачный, решения принимались спонтанно в считанные доли секунды. И сейчас возникло решение — бежать. Сунь-Цзы наставлял: «Если враг во всем превосходит тебя, сумей от него убежать».
— Если это твой дурацкий план, — натягивая лук, крикнул Макин, — надо было это сделать две недели назад.
Передо мной возник первый солдат принца Стрелы, лицо от бега бордовое.
По ночам мне снилась Катрин Ап Скоррон. Вожделенная. И сны эти были мрачными. Иногда в них появлялась Челла, выходила прямо из подземелий некромантов под горой Хонас, злобная и восхитительная. Ее улыбка говорила, что она знает всю мою подноготную, а лицо Катрин проступало из ее лица живой плотью сквозь зыбкое безобразие.
Во снах мертвый ребенок то появлялся, то исчезал, в красных руках он держал медную шкатулку с терновым узором. У него были разные имена. Чаще всего его звали Уильямом, хотя я точно знал, что это не мой брат. И каждый раз, когда я увлекал Катрин в постель, он следовал за нами: то только что убитым с кровавыми ранами, то серым гниющим трупом.
Рассказывать сны — скучное занятие, но проникнуть в сон другого человека — совсем иное дело. Это мощное оружие и развлечение. Превратить чей-то сон в навязчивый кошмар или наслать мару. И Повелитель снов не будет сидеть без дела.
Мой отец считал Сейджеса своим творением. Вероятно, он думает, что прогнал колдуна после того, как я лишил его силы в Высоком Замке, и, возможно, сейчас принц Стрелы думает, что способности Сейджеса к его услугам. Хотя, как Корион и Молчаливая Сестра и иже с ними, разбросанные по всей империи, Сейджес мнит себя игроком, стоящим за троном и передвигающим фигуры королей и графов, герцогов и принцесс. Я никогда не любил быть фигурой в чьих-то руках. И принц Стрелы, похоже, не из тех, кем можно управлять через сны, но посмотрим, как это будет на деле.
Дважды я дал Сейджесу понять, что не надо охотиться за мной в моих снах. Думаю, каждый его провал отнимал у него витальную энергию. С тех пор он не проявлял чрезмерной активности. Ребенок не был его творением. Я бы знал, если бы это было так.
И все же язычник постоянно за мной наблюдает. Он присутствует на границе между сном и явью. Молча стоит и думает, что его никто не видит. Я гнался за ним до самой границы сна и упал с кровати, едва не задохнувшись в подушке. Вялой рукой нащупал кинжал. Перья повсюду. Он использует для управления мною самые тонкие инструменты. Даже легкое касание, тем более если оно сделано задолго до важного события, может оказать сильное разрушительное воздействие. Сейджес ищет способы влиять на меня, влиять на нас всех. Прикосновения его пальцев, похожие на прикосновения лапок паука — быстрые и легкие, — натягивают тонкие нити, пока власть, которой он жаждет, не оказывается в его руках как бы совершенно случайно.
Наставник Лундист повторял: «Военному делу учись у Сунь-Цзы». Мой отец мог казнить Лундиста вскоре после моего бегства из Высокого Замка, но его уроки останутся со мной дольше, чем любой урок, вбитый Олиданом Анкратом в своего сына.
«На войне побеждают хитростью», — учат страницы трактата Сунь-Цзы, пожелтевшие от времени и высохшие до шуршащей хрупкости пергамента. На войне побеждает хитрость, и что же мне надо исхитриться сделать? В моем замке снуют шпионы, соглядатаи проникают в мои сны. «Могила — вот мой уютный частный дом», — говорит поэт, но я думаю, что в наше смутное время даже в могиле не утаить секрета.
И потому я пользуюсь тем, что имею. Медной шкатулкой, где хранятся мои воспоминания. Такие страшные, что их невозможно держать в себе. Уже давно я понял: то, что жжет твою голову так, что способно оставить терновые отпечатки на лбу, украдет твою память, мысли, планы, вообще все, что рождается и хранится в голове. План рухнет, но и Сейджес до него не доберется, все, что останется, — это память о том, что была в голове хорошая идея, и знание, где ее взять, если она понадобится.
Сжимая шкатулку в руке, чувствуешь острые края спрятанного внутри ужаса, они режут, обжигают. Просачивается потревоженная боль — острая, невыносимая, и если ты умен, твой ум подвижен и изворотлив, ты сможешь вытянуть нить ранее спрятанной военной хитрости в обход всех шпионов. И если ты можешь удивить своего врага, то ничего не стоит удивить себя самого.
13
ДЕНЬ СВАДЬБЫ
Первый человек, которого я убил в свои восемнадцать лет, сделал за меня большую часть работы. Бежать в кольчуге вверх по каменистому склону двести ярдов — трудное дело. Вид у солдата был такой, словно он вот-вот рухнет замертво, как та женщина при виде Горгота — рухнула и больше не встала. Я позволил ему упасть на мой меч, тем все и кончилось.
Со вторым произошло практически то же самое, от меня лишь потребовалось обогнать его и быстро развернуться так, чтобы он сам с разбега напоролся на клинок. В бою напороться на меч — верная смерть, а при ударе можно выжить. Но не дай бог, чтобы удар пришелся в живот, — тогда долгая, мучительная смерть.
Третий человек, высокий, бородатый, понял два трупа у моих ног, как намек, и развернулся ко мне лицом. Ему бы следовало дождаться своих товарищей, бежавших за ним по склону, но вместо этого он начал размахивать мечом, не отдышавшись после бега. Я отступал, уворачиваясь от его острого меча, а затем взмахнул своим и полоснул его по горлу. Он развернулся, фонтаном крови брызгая в подоспевших товарищей. Его ноги подломились, и он упал. Пока не увидишь, трудно поверить, что кровь может фонтанировать с такой силой и на такое большое расстояние. Ее напор внутри нас мы никогда не чувствуем и даже не подозреваем о нем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
