Смотри, как блестит!
Да он и сам знал, старый Зингерман, повидавший на своем веку столько бездарностей, как сверкает талант. И ему не нужно было лишних слов, чтобы разглядеть его в собственном сыне, о существовании которого он не вспоминал столько долгих лет.
С Моисеем Иосичем Ленечка теперь почти не общался. Во-первых, у него появился настоящий, собственный отец. Во-вторых, частушки и байки старика перестали его интересовать. Ну а в-третьих, произошел неприятный инцидент, который навсегда расстроил их отношения.
Это случилось спустя несколько месяцев, когда Ленечке исполнилось тринадцать. Моисей Иосич по старой дружбе принес ему подарок – настоящую губную гармошку, которую сделал сам. Ленечка был рад, он мечтал о ней давно. Потом, по своему обыкновению заговорщицки мигнув, Моисей Иосич шепнул:
– Приходи сегодня вечером. Покажу что-то.
И вечером они снова, как и несколько лет назад, пошли в чужой двор неподалеку, где по-прежнему отливала черным блеском вода в бассейне и, как и в прошлый раз, собрались мужчины. Некоторых, из тех, кто был в прошлый раз, уже не было в живых, их место заняли другие, помоложе.
– Сегодня очень важный день для любого еврея, – начал было Моисей Иосич. – Сегодня ты впервые будешь читать Тору вместе с мужчинами. Ты станешь взрослым.
Взрослым Ленечка, конечно, стать хотел. Особенно учитывая, что по информации, которую он почерпнул из главного источника – школьного двора, взрослая жизнь таила в себе множество запретных удовольствий. Но она совершенно не подразумевала эти дурацкие религиозные ритуалы, которые категорически не совпадали с его пионерскими убеждениями.
– Пустите меня, – возмутился он, вырывая свою руку из большой лапы Моисея Иосича. – Вы эти свои поповские штучки оставьте для кого-нибудь другого!
Моисей Иосич остолбенел.
– Но это великий день… – пробормотал он.
– Оставьте меня в покое! – произнес Ленечка громко так, что все присутствующие услышали. – Не верю я ни в какого Бога. Да и вообще, у нас в стране религия запрещена. – Он обвел долгим взглядом мужчин и добавил: – Молитесь своему Богу, а я пошел.
И с этими словами он смачно плюнул в черную воду, повернулся и вышел.
А бедный Моисей Иосич, растоптанный, униженный, почувствовал, как снова, во второй уже раз в своей несчастной жизни, остался один.
* * *
Уже через год Ленечка дебютировал на сцене в роли Кая из «Снежной королевы» в постановке местного ТЮЗа. В шестнадцать он играл Ромео. А дальше его слава, так же, как и мастерство, лишь росли. Крепко пьющий и сильно болеющий папаша нарадоваться не мог на успехи сына, в коих он был повинен лишь отчасти, но маму и бабушку эти достижения только пугали. «Не высовываться», «сидеть тихо и молча», «“я” – последняя буква алфавита» – эти простые слова стали главным жизненным правилом, более того – инстинктом тех, кто родился евреем, кто привык генетической памятью ощущать страх, унижения, обиды… Эта еврейская народная мудрость удивительным образом совпала с советской привычкой «держать язык на замке».
Ленечка, родившийся в конце сороковых, встретивший оттепель шестидесятых во вполне сознательном возрасте, к началу семидесятых был уже самостоятелен и как актер, и как мужчина. У него были имя, слава и полная свобода действий. Мама с бабушкой тихонько ушли в сторону, давно смирившись со своей второстепенной ролью, а папаша вскоре скончался, вполне довольный результатом своей жизненной активности.
Правда, Ленечка добровольно и добросовестно приносил все заработанные гонорары домой – они были ему не особенно нужны. Деньги как будто сами липли к нему, а он совершенно не умел с ними обращаться. Мать аккуратно складывала растущие стопки разноцветных купюр в старый дубовый сундук, стоявший в Мусечкиной части комнаты и служащий ей по ночам кроватью. Сундук был тяжелым, с коваными ножками и изящным медным замком, который вызывал ассоциации с книжками про пиратов.
Леонид
Леонид нехотя, кряхтя, поднялся с лавки. В последнее время он часто испытывал недомогание – то ли от недосыпа, то ли от чрезмерного трудолюбия. То и дело где-то что-то подавливало, покалывало и поламливало. Да и с памятью стало твориться неладное – то и дело забывал элементарные вещи. Ну, положим, номера телефонов он уже давным-давно не держал в памяти, да и кому это надо? Но свой собственный адрес, хоть и новый, мог бы запомнить? И вот ведь странно: свои роли, даже самые старые, он помнил наизусть, это профессиональное, а воспроизвести в памяти какие-то бытовые эпизоды из жизни получалось с трудом!
Он попытался было вспомнить, когда они в последний раз были с Натальей вместе. Долго напрягал память, раскручивал невидимый, несколько заржавевший механизм в своей голове, но безуспешно – ни одного воспоминания не возникало. Ну ладно, он-то, положим, как-нибудь справится без ее располневшего дряблого тела, которое, надо отдать ей должное, она старалась как могла держать в форме. У него достаточно молодых дур, с которыми можно провести время. Не Аллочка, так Эллочка, какая, в сущности, разница… А она-то, она как справляется? Вроде нестарая еще баба, и полное монашеское воздержание! Ну да ладно, бог с ней. Жена, в конце концов, нужна не только для секса.
Разминая затекшие ноги, Леонид вошел в сверкающее чистотой, ослепительное фойе своего нового дома. Прошел мимо вечно улыбавшегося старичка-консьержа, нажал на кнопку лифта и замер в ожидании. Вдруг позади послышался чей-то голос:
– Леопард! Лео! – Леонид вздрогнул. Уже лет сто никто не называл его этим старинным
