студенческим прозвищем. – Леопард! – снова послышало сзади.
Он обернулся. Кроме него и старого Анатолия в громадных очках на потертом шнурке (боже мой, как это выглядит бедно и старомодно!) в шикарном фойе никого не было.
– Это вы мне? – спросил Леонид недоверчиво.
– Тебе, – ответил консьерж, не переставая улыбаться.
Леонид поморщился. Меньше всего ему бы хотелось, чтобы кто-то увидел его беседующим с этим неопрятным стариком.
– Мы знакомы? – поинтересовался он осторожно.
– Конечно.
Ну, конечно! Наверное, консьерж видел его в театре или по телевизору. А он-то сразу подумал невесть что!
– Вы автограф хотите?
Анатолий усмехнулся:
– Нет.
Леониду стало не по себе.
– А что тогда?
– Да не бойся ты так! – Он теперь не просто усмехался, а нагло смеялся ему в лицо. – Ну, чего струхнул? Не узнаешь?
– Нет.
– Это плохо. Старых друзей надо узнавать.
– Каких еще друзей? – Леонид взмахнул рукой, как будто отмахиваясь от Анатолия.
– Ну как же… Вспомни начало семидесятых. Мы ж тогда вместе играли Шекспира. Ты – Гамлета, ну, это понятно, ты всегда был звездой… А я – Горацио. Ну что, не помнишь, что ли?
Леонид вспомнил, конечно. Это о том, почистил ли он зубы утром, приходится мучительно вспоминать, а все, что касается работы, навсегда отпечаталось в памяти! Гамлет – его первая настоящая роль… Но узнать в этом замшелом, потухшем человеке своего товарища по сцене, да и по жизни тоже, было невозможно.
– Толик? – спросил он неуверенно.
– Ну, вот. Узнаешь брата Толю! – засмеялся тот.
Леонид не мог поверить своим глазам. Этот жалкий Толик, который дважды в неделю мыл подъезд его дома и надраивал огромные, во всю стену, окна, а все остальное время сидел за своей стойкой и услужливо улыбался – тот самый Горацио, с которым они блистали когда-то на сцене и срывали овации?
– Ты? – только и смог сказать Леонид.
Толик смущенно улыбнулся и снял свои толстые старомодные очки на ужасном шнурке.
– Я сильно изменился, да?
Да, он сильно изменился – настолько, что Леонид, вот уже два месяца проходивший мимо, ни разу не коснулся его взглядом, даже вскользь. Леониду стало жаль Толика, и в то же время он испытал чувство превосходства, настолько явное, что даже стало немного стыдно. Где он – и где этот нищий Толик? А ведь начинали-то они вместе, и вот, пожалуйста – результат!
– Я уже давно не играю, – зачем-то сказал Толик, как будто и так неясно было. – Хотя ты и сам знаешь, что уж тебе рассказывать… Еще как в Израиль приехал, попытался было… Потыкался, помыкался немного да и плюнул.
– А… – промычал Леонид.
– А ты молодец! Пробился! Тебя теперь все знают.
– Ага, – согласился Леонид.
– А я на тебя смотрю-смотрю, думаю, узнаешь – не узнаешь? Нет, не узнал, видимо.
– Нет, – подтвердил Леонид. Потом, постояв, добавил: – Рад был повидаться, – и пошел обратно к лифту. Хотя он, конечно, совершенно не был рад и теперь продумывал план, как бы избежать ежедневных встреч с Толиком, который будет мозолить глаза и напрашиваться в друзья. А этого Леонид страшно не любил.
Толик
В их компании молодых артистов Толик был самым талантливым. Об этом знали все и воспринимали как свершившийся факт, как нечто понятное и само собой разумеющееся. Даже называли его на французский манер – Анатоль. Как Курагина из «Войны и мира».
Анатоль не был привлекательным внешне – наоборот, в нем чувствовалось что-то отталкивающее, несуразное. Угловатый, нескладный, он носил очки и сутулился, а еще – обладал какой-то малопонятной, чрезвычайно избыточной манерой выражаться. Он то и дело погружался в какие-то только ему известные фантазии, мог вдруг посреди разговора замолчать и углубиться в долгие сложные размышления. Иногда он разговаривал сам с собой, и это было смешно, с одной стороны, и пугающе – с другой. Но все знали, что Анатоль – гений, настоящий, неподдельный. И за это ему многое прощали.
Леонид был звездой, авторитетом. Ему завидовали, его любили, некоторые тайком ненавидели. Но он был человеком, существом земным и слабым. Анатоль как будто прилетел из другой галактики – это было очевидно. Мягкий, застенчивый, робкий, как котенок, он никогда не поднимал глаз, жался, заискивающе улыбался, как будто стыдился своего неуклюжего, нескладного тела, своего невыразительного, словно скомканного, лица. Но именно эта внешняя блеклость предоставляла бесконечные возможности преображения. Он не был актером одного амплуа и мог перевоплотиться в кого угодно: в древнюю старуху, жадного торговца, царского жандарма…
Вместе с тем Анатоль был невероятно жестким и требовательным к себе, беспощадно доводя себя до изнеможения репетициями. Он сам учился танцевать, истязая непослушное тело бесконечными упражнениями, пока оно не стало быстрым, подвижным, как будто неуклюжие конечности его были прикручены шарнирами и с легкостью выворачивались наружу и
