Внезапно она оказалась рядом со мной на кровати, глядя на меня с раскаянием и положив голову на согнутую руку.
– Прости, – проговорила она, – мне очень жалко, Боб. Ты меня простишь?
– Ладно, забудем об этом!
– Нет, я хочу, чтобы ты сказал, что простил меня!
Глаза ее смотрели на меня умоляюще, и волосы ее, рассыпавшиеся по руке, были всего в нескольких дюймах от моего лица. Это были прекрасные волосы, немного темнее золота, и я подумал, что это цвет дикого меда.
– Да пустяки, – отмахнулся я, – я сам виноват.
– Нет, это я виновата. Но ты напугал меня. И меня взбесило, как ты дико вел себя. Ты был так груб!
– Прости.
Она рассматривала меня одно мгновение широко раскрытыми глазами, а потом мягко произнесла:
– Не надо быть таким грубым, ладно?
На этот раз она меня не ударила. Она обхватила мою шею руками и притянула мою голову вниз, словно пловца, который тонет.
Потом мы долго лежали рядом, ничего не говоря и просто испытывая спокойствие под ветерком вентилятора.
Через какое-то время она вздохнула и что-то пробормотала.
– Что ты говоришь? – спросил я.
– Я сказала, что здесь хорошо. Боб. Тебе нравится? – И тут же добавила:
– Ты понял, что я имею в виду? Хорошая у нас комната.
– Зачем ты это сделала? – спросил я. Я начинал думать, что никогда не пойму Анджелину. В ней было слишком много всего, разного.
– Сделала что? – тихо переспросила она.
– Ты что, ничего не сделала?
– Я просто хотела, чтобы ты посмотрел на мои новые вещи, потому что ты был таким милым и купил их мне.
– Да, я знаю, – ответил я. – И затем произошла странная вещь. Похоже, ты за это не в ответе!
Она повернула ко мне лицо и лениво улыбнулась.
– Если тебя действительно интересует беспристрастная критика этих тряпок, то позволь дать тебе один совет. Демонстрируй их не на себе. Когда ты их надеваешь, ты только смущаешь.
– Я не думала, что я тебе нравлюсь. – Она все время возвращалась к одному и тому же.
– Дело не в том, нравишься ты мне или нет. Но это все равно как получить удар кувалдой между глаз. Эффект тот же самый.
– Знаешь что? – Она внезапно поднялась и оперлась локтями о мою грудь. В глазах ее прыгали бесенята. – Когда-нибудь ты сорвешься и все же скажешь мне что-нибудь хорошее!
– Несомненно.
– Мы станем с тобой добрыми друзьями, да?
– Конечно, конечно, – охотно согласился я, – особенно если будем ломать лед вот такими дружескими поступками, как сейчас. Можно мне называть тебя теперь по имени? Раз мы спим с тобой? Мне кажется, мы с тобой уже немного знакомы.
Я готов был треснуть себя за эти слова. Зачем я продолжал задевать ее? Но она не вспыхнула, как я ожидал.
– По-твоему, я очень испорченная, да? Она не сердилась. Напротив, она была тихой, и глаза ее немного погрустнели. Я ненавидел себя, потому что из глаз ее исчезла улыбка.
– Нет. И прошу извинить меня за эту последнюю остроту.
– Ничего. Не стоит притворяться, правда? После долгого молчания я произнес:
– А как ты относишься к замужеству? Ты думала об этом раньше?
– Какая девушка не думает?
– За кого-нибудь определенного?
– Нет, – сказала она задумчиво, – я ведь знаю мало мужчин. Папа никогда не разрешал мне нигде бывать или ходить на свидания. Единственное, как я могла встречаться с мальчиками или даже видеть их, – это выскользнув из дому потихоньку. И ты знаешь, чего они ожидают, если ты делаешь это.
– А что бы он сделал, если бы ты просто сказала, что идешь на танцы или куда-нибудь еще вопреки его приказу?
– Он выпорол бы меня кожаным ремнем.
– Когда ты была маленькой?
– Нет, в последние два месяца. – Она произнесла это спокойно, но с затаенной горечью.
– Он что, не знает, что так нельзя воспитывать девушку? Так нельзя обращаться даже с собакой!
– Я знаю. Он понимает собак. Он говорит, что нельзя ломать характер собаки, если хочешь, чтобы из нее получился хороший охотничий пес.
– По-моему, ему не удалось сломать твой характер.
– Нет. Ему бы это никогда не удалось. Мне кажется, я такая же несгибаемая, как он. Да, я убегала и не стыжусь этого. Я не думаю, что я хорошая, в том смысле, как ты это понимаешь. Но я предпочитаю быть плохой, чем такой, как он хотел. Я туда больше никогда не вернусь.
– А твоя мать? Она ведь никогда так с тобой не обращалась? А ты даже не сказала ей «до свидания», когда мы уезжали.
– Мне ее жаль. У нее нет никаких своих мыслей. И я с ней не простилась только потому, что боялась расплакаться. Я ненавидела тебя и его, и я скорее умерла бы, чем один из вас увидел бы меня плачущей.
– Но ты ведь не ненавидишь меня так теперь?
– Нет, потому что ты был добр ко мне. И потому, что ты купил мне всю эту одежду. Может быть, дело даже не в самой одежде, а в том, что кто-то поступает со мной по-доброму. Ты можешь подумать, что купил меня этими вещами. Наверняка это приходит тебе в голову. И может быть, это в какой-то мере правда.
– Неужели эти тряпки имеют для тебя такое большое значение?
– Да, Боб. Что мне сделать, чтобы ты понял, как много они для меня значат. Чтобы понять это, надо быть женщиной.
– Ты влюблена в Ли?
– Нет.
– Нет? Совсем нет?
– Он мне нравится, и он может быть удивительно ласковым. Но это все.
– По-твоему, он в тебя влюблен?
– Он говорил, что разведется и женится на мне.
– И ты ему поверила? Как же, разведется он!
– Нет, конечно, не поверила.
– Совсем не поверила?
– Ты что думаешь, у меня совсем нет мозгов? Конечно, я ему не поверила. Я знала, чего он добивается. Он хотел только этого.
– Тогда скажи, ради Христа, зачем ты делала это?
Она долго молчала, так что я потерял надежду на ответ. В конце концов, это не мое дело. Но она вдруг спокойно произнесла:
– А разве для этого нужны какие-то причины?
– Но, черт побери, причины есть у всего!
– Может быть, мне просто хотелось, чтобы кто-то сказал, что любит меня. Даже если бы он лгал. Для меня это не имеет значения.
Я лежал и думал, как это может не иметь значения, если тебе восемнадцать лет?
Пока она собиралась, я смешал себе еще один напиток и сел на стул у окна. Выпив, я переоделся в чистую рубашку. Потом привел себя в полный порядок и стал нетерпеливо ходить по комнате, ожидая Анджелину. Жара раздражала, но все же не так, как недавно.
Когда она вошла, я оторопел. Не знаю, было ли дело в ее новой одежде или в новом выражении ее глаз, но Анджелина казалась совсем иной.
Коричневый полотняный костюм ей очень шел. Так же как и тонкая желтая блузка. На ногах ее красовались очень тонкие нейлоновые чулки и белые туфли на шпильках.
Она выглядела как девушка из колледжа, за исключением, пожалуй, волос. Она туго собрала их в «хвост» на затылке, и не верилось, что у нее длинные волосы. Все же не понимаю, зачем женщины стригутся?
