Разве мог быть паж моего отца Джованни возбудить сердце совсем еще юной особы, какой была я в первый год появления своего в замке Аламанти, так, как это сделал со мной уже девятнадцатилетней мой Леопольдо?
Даже вывалившийся со спущенными штанами из стены замка и со взведенным к пупку копьем Джованни не вызвал у меня уже пятидесятитрехлетней ничего, кроме сочувствия и усмешки. Нет, в сравнении с Леонардо паж Джованни был абсолютное ничто…
3
1601 год от Рождества Христова. Когда спустя час после осмотра сена я вернулась в замок, там встретил меня дядюшка Никколо и рассказал о случившейся с призраком пажа неприятности.
Я ответила, что видела малыша.
Дядюшка Никколо спросил:
— Испугалась?
— Зачем? — пожала я плечами. — Что я, мало видела вашего брата? В замке скоро ступить от привидений будет некуда.
— Вот так вот всегда, — грустно вздохнул старик. — То пугаются — и в обморок брякаются, орут, как оглашенные, а то надоели говорят, ступить от вас некуда. А нашему брату всего-то и надо ничего: покажите, что вам страшно, что вы раскаиваетесь в своих прегрешениях — с нас и довольно.
— В чем я должна раскаиваться? — удивилась я.
— Как в чем? — возмутился дядюшка Никколо. — А по чьей вине паж умер в цвете лет? Или скажешь, что ты тут ни при чем? А?
— Почему ни при чем? — пожала я плечами, продолжая разговор уже на лестнице. — Конечно, он меня любил… А может и не любил, а только желал…
И сама удивилась себе: зачем я лгу, зачем стараюсь выглядеть перед каким-то там привидением лучше, чем я есть на самом деле? Ведь я сама знаю, что любил паж меня, сама написала об том в своей тетради. Хорошо помню, что не только догадалась, что он прячется в нише, но и проговорилась об этом (намеренно проговорилась) отцу, а тот сразу все понял и, приняв мою игру, замуровал пажа как раз там, где малыш ждал первой своей встречи с женским телом.
— Он будет мне мстить? — спросила я.
Трудно сказать, — ответил дядюшка Никколо. — Вообще-то мы успеваем отомстить сразу после смерти, пока живы те, кто совершил глумление над нами. Он же получил такую возможность сорок лет спустя. Отец твой умер не в замке — духа его нет здесь. Ты так стара, что даже узнай малыш о твоей вине перед ним, он вряд ли соотнесет тебя с той особой, что пленила его сорок лет назад. И потом… что может сделать тринадцатилетнее бестелесное существо матерои матроне, знающей, что такое жизнь не понаслышке?
Таким образом дядюшка Никколо не разговаривал раньше. Казалось, впервые между нами исчезла тонкая, но все-таки стена, за которой скрывалась его угадываемая, но ясно не видимая душа. Прежде он говорил со мной несколько насмешливо, ерничал, шутил, держа хоть маленькую, но дистанцию. Теперь он говорил как с равной. И это требовало ответной честности.
— Объясни мальчику, что с ним случилось, дядюшка Никколо, — попросила я. — Если он захочет отомстить мне — я к его услугам.
И вот, покуда старик-призрак отсутствует, я пишу в тетрадь все, что произошло с мальчиком-пажом и со мной сегодня. Не знаю, когда они (или один он) появятся (появится) в стенах моей спальни или в лаборатории, потому беру опять калам (простите, перо), чиню его острым, как бритва, ножом — подарком турецкого аги, макаю в слоновой кости чернильницу и пишу исповедь о событиях, свидетелем которых пажу так и не удалось быть…
4
1566 год от Рождества Христова. Остановилась я, как вы помните, на том месте, когда сознание мое прояснилось и я увидела рядом с истерзанным телом кузнеца нашего волка с каплями человечьей крови на морде и огромные ноги гоблина за его спиной.
Я слабо пошевелилась и попыталась встать.
Гоблин тотчас исчез, а волк довольно заурчал и лизнул мою руку.
Сев, я оглянулась. Тела Антонио не увидела. Только широкая кровавая полоса тянулась в сторону орешника. Проследив за ней, я увидела нелепо вывернутые большие мужские голые ступни, понятно чьи.
— Спрятал про запас? — спросил я волка.
Тот сыто зевнул, обнажив белые острые клыки в кроваво-алой пасти, встал на лапы. Всем своим видом он словно показывал, что ничего плохого делать не собирается.
— Может ты и по-человечьи понимаешь? — спросила я.
Волк опять зевнул, выдавив невнятный звук откуда-то из нутра. Глаза его стали ленивыми, как у собаки. Какие же они бывают, когда волк голоден? Подумала — и испугалась. Но не за себя, а за тех людей, кого нужда загоняет порой в лес. Волк, познавший вкус человечины, может оказаться чудовищем пострашнее великого полководца. Надо скорее, пока волк мирволит ко мне, бежать в деревню и сообщить о случившемся нашему егерю.
Волк глухо заурчал и обнажил клыки.
— Ты меня понимаешь? — поразилась я, и задрожала от страха.
Волк кивнул. Мне стало дурно.
— Не удивляйся, — раздался за моей спиной чей-то голос. — Он — не просто волк, он — сын Матери-Волчицы.
Я сидела ни жива ни мертва, страшась обернуться и увидеть того, кто присутствовал в историях о Матери-Волчице, слышанных мною на вечерних посиделках еще в те времена, когда я и мечтать не могла, что стану важной синьорой и стану изучать науки, отвергающие само существование волшебных существ.
— Да, ты убила Мать-Волчицу, — продолжил между тем голос. — Но ты и спасла ее дитя. Это были честный бой и великодушный поступок. Ты не должна бояться нас. Мать-Волчица была не вечна, как не вечны и все мы на земле. Старое должно уступать место новому и молодому. Она ушла со спокойной душой, ибо сын ее остался с той, кто оказался сильнее ее.
— Но он… жил с Антонио, — попыталась я возразить, пересиливая рвущийся изнутри меня крик.
— Антонио был орудием в твоих руках, не более, — ответил голос. — И ты не должна бояться нас. Все в этом лесу теперь живут того лишь ради, чтобы повиноваться тебе.
— И он… не будет убивать?
— Коли ты не позволишь — нет… — ответил голос. — А коли прикажешь убивать… — и не закончил.
— Но если волк вкусил человечьей крови… Голос меня прервал совсем уж непочтительно:
— Не повторяй человечьих глупостей.
— Значит, гоблин все-таки был? — решилась я на вопрос, чувствуя, как силы возвращаются ко мне и я могу обернуться.
— Да. И ты с ним познакомишься.
— А этот… Антонио. Он меня?…
— Нет, — твердо ответил голос. — Никто не смеет надругаться над тобой в этом лесу.
Я оглядела себя. Изодранное платье, синяки на коленях, царапины на руках. Подумала:
«В таком виде перед отцом лучше не показываться…»
— Кроме платья, — сказал голос, — мы все исправим. Тебе надо перейти на вон тот мшистый бугорок, лечь на спину и закрыть глаза…
Я поспешила подчиниться, все еще однако не решаясь обернуться в сторону обладателя магического голоса.
