во весь рост.
— Старшина, берегись! — вскрикнули сзади.
В следующее мгновение раздался резкий, тревожный окрик на немецком языке, и хлестко ударил навстречу выстрел.
Павел бросился наземь, выхватывая гранату. Но на какую-то долю секунды опоздал: пуля нашла его. Еще падая, он почувствовал, как раздирает все в паху. Успел подумать: «Разрывная…» Потом, уже опрокидываясь на бок, в горячке и ярости все же метнул гранату в освещенный дверной проем.
И все померкло: то ли в проеме, то ли в сознании.
Он уже не видел и не слышал, как разведчики после взрыва бросились в землянку. Там, среди груды обломков, валялись двое убитых офицеров.
Потом раздался тревожный возглас:
— Старшину убило!
«Неужели все? — подумал Павел, едва различив этот голос и поняв, что это ведь о нем. — Неужели не встану, конец?»
Захватив планшеты убитых немецких офицеров, разведчики склонились над своим командиром. Почти теряя сознание, проваливаясь в какую-то густую черноту, понимая, что не может даже пошевелиться и больше всего боясь, что не поспеет сказать самого главного, Павел собрался с силами и прошептал:
— Карта… Карта у меня в планшете. Батареи на озере… Передайте в полк. Все…
— Перевязочный пакет! — распоряжался Яцкевич. — Плащ-палатку! Живо!
Павел почувствовал, как быстро и очень туго кто-то перехватил ему бинтом ногу. В паху стало еще горячее.
— Что в блиндаже? — прошептал он опять, не надеясь, что его услышат. В сущности, он не это хотел сказать, а то, что надо скорее уходить к своим — немцы сейчас такой аврал поднимут, не выберешься.
Но его услышали.
— Все в порядке, Павел Христофорович, — сказал Соколов. — Еще двух офицеров ты уложил…
Неподалеку поднялась стрельба, слышались крики, совсем, кажется, рядом взмыла ракета.
— Ну, зашевелились фрицы, мать их так! — выругался Соколов. — Уходим на полных парах, ребята. В случае чего, трое прикроют… За мной!
Разведчики подняли раненого командира и торопливо стали уходить в ночь, подальше от опасного места. Благополучно миновали еще одну линию окопов вражеской обороны, и только когда уже достигли нейтральной полосы, немцы нащупали их. На пашню, где они лежали, вжимаясь в землю, в прошлогодние картофельные борозды под пулеметным огнем, полетели ракеты. Соколов, Яцкевич, Просолов ползком волокли плащ-палатку, на которой лежал без сознания Павел, остальные разведчики отбивались из автоматов от попытавшихся было преследовать их немцев.
Временами Павел приходил ненадолго в себя, слышал взрывы мин неподалеку, торопливый, басовитый голос крупнокалиберного пулемета. Порой ему казалось, что его тащат по каким-то немыслимо острым колдобинам и этой пытке, от которой хотелось кричать не своим голосом, не будет конца. Он потихоньку стонал и до его сознания доходил голос: «Потерпи, старшина. Потерпи, теперь совсем рядом, осталось чуть-чуть…» Он не узнавал, кто это говорит, но верил этому голосу и, стискивая зубы, старался не стонать. И опять терял сознание. И опять приходил в себя.
— Минометные батареи… Карта в планшете… Где карта?..
Однако по-настоящему, осознанно Павел пришел в себя только к полудню. Он очнулся в санроте, несколько минут лежал, вспоминая, что же произошло. Мучительно болела нога. Но первые его заботы были не о ней, хотя она не давала покоя ни на минуту.
Он попросил, чтобы позвали Соколова.
— Да они, ваши разведчики, считай, до самого утра тут возле палатки дежурили, — сказала ему сестра. — С ног валятся, а не уходят: все о вас справлялись.
— Позовите Соколова, — вновь попросил Павел. — Очень нужен, сестрица, позовите.
— Ну как? — спросил он, как только Соколов появился. — Какие наши дела, Борис?
— Все в порядке, Павел Христофорович. Все ли помнишь?
— Провалы в памяти, должно быть, случались. Кое-что как в тумане. Говори.
— Все в порядке, говорю. Туговато пришлось, но выкрутились. Только перед самым рассветом домой вернулись. Поприжали нас фрицы на нейтралке, хлещут — головы не поднять. Но ничего, ребята все живы. Спят как убитые. — Соколов улыбнулся. — Начпрод раскошелился после такого дела, погрелись малость… Ну, а ты-то как?
— А батареи? Минометные батареи на озере?
— Артиллеристы рано утром огоньку дали по точкам, которые ты на карте отметил. Прилично дали, наверно, озеро из берегов вышло. И все. Амба! Молчат батареи: я же говорил, на завтрак рыбам…
Павел удовлетворенно прикрыл глаза, сказал, прислушиваясь к острой боли:
Жаль, напоролись на эту землянку. Теперь вот лежу…
— Подлечат. А двух офицериков фашистских ты по точному адресу отправил — прямо на тот свет.
— Должно быть, это мои — последние. — Павел болезненно улыбнулся. — Отвоевался я, Борис. Видишь, как бинтами обкрутили. Не скоро теперь раскрутишься…
— Ну что ты, Павел Христофорович, — неуверенно, отводя глаза, возразил Соколов. — Это ты брось. Как же мы без тебя? Это ты брось…
— Пришлют кого-нибудь. Ну, иди. Воюйте тут как следует. Я буду знать…
Павел слегка застонал, потом откинул голову набок и затих. Он лежал, не шевелясь, не открывая глаз, и Соколов подумал, что он задремал или, еще лучше, уснул, легонько тронул его руку, сказал на прощание.
— Будь спокоен, Павел Христофорович. Ты нас всех знаешь…
Но Павел уже не слышал этих последних его слов — опять потерял сознание…
БУДЕМ ЖИТЬ
В Москву вступила победная весна. Теплыми выдались последние дни апреля, было много ласкового солнца, уже почти схлынули весенние ручьи, асфальт, просыхая, парил, и девчонки-школьницы, расчертив мелом тротуар, весело играли на нем в «классики». В нежной прозелени стояли на бульварах деревья, бойко звенели трамваи, спешили по улицам прохожие. И было очень много военных в эти дни в похорошевшем, словно бы помолодевшем городе, и москвичи смотрели на них с особым радушием и лаской.
Наступали майские праздники и, пожалуй, за все годы войны на этот раз здесь, в Москве, их дыхание было особенно приметным — это чувствовалось и в приподнятом, возбужденном настроении людей, и в запахах самой весны, и в приближении самого главного, чем жила столица, чем жила вся страна — в приближении Победы. В эти дни в весенней предпраздничной Москве, ничем не похожей теперь на фронтовой город, трудно даже было представить, что где-то еще идет война, кипят жаркие бои, сражаются и гибнут люди.
Но война шла и, быть может, носила еще более жестокий характер, чем прежде, потому что гитлеровцы, оказавшись на краю гибели, отчаянно сопротивлялись.
…Военный госпиталь находился в одном из старых районов Москвы — на Арбате. После операции Павел Дубинда лежал в двухместной палате, просторной и светлой — такой ему не приходилось видеть за все годы войны. По сравнению с фронтовым медсанбатом, откуда его сюда переправили, этот госпиталь казался
