— К несчастью, так, — уныло отозвался бедолага. — Благоволите, господин, подняться на помост: быть может, что-то вам приглянется. Помогите уменьшить наш долг, и пусть наша судьба послужит вам предостережением. Помните, что у дьявола в аду есть специальный кол для нечистых на руку казначеев и бухгалтеров.
— Весьма вам сочувствую, — сказал Голеску и быстро вскарабкался на помост.
Первым, что попалось ему под руку, была вешалка с театральными костюмами, украшенными блестящей мишурой и перьями. Некоторое время Голеску перебирал их, надеясь отыскать себе что-нибудь элегантное, но единственным костюмом, подходившим ему по размеру, оказался камзол из алого бархата и короткие штаны того же цвета. Усмехнувшись, Голеску стал снимать костюм с «плечиков» и обнаружил остроносые туфли из красной кожи, привязанные к вешалке шнурками. Здесь же болталась картонная бирка, на которой было небрежно нацарапано: «Фауст, I–II».
— Да ведь это никак костюм Дьявола! — пробормотал Голеску, и глаза его сверкнули. Его осенила блестящая идея. Перебросив красный костюм через руку, он продолжил поиски. В «Фаусте», поставленном бродячей актерской труппой, был предусмотрен целый штат второстепенных чертей (очевидно, они нужны были для пущей зрелищности), так как Голеску попалось три или четыре детских костюмчика, состоявших из черных акробатических трико, чулок и капюшонов с крошечными рожками. Один из них — тот, который был трачен молью меньше других — Голеску тоже взял себе. В корзине рядом он разыскал дополнявшие мефистофельский костюм чулки и плотно прилегающую к голове шапочку, а в коробке с реквизитом и сделанными из папье-маше масками наткнулся на позолоченную деревянную арфу, на которую вместо струн были натянуты простые нитки. Ее Голеску тоже прибавил к куче отобранных вещей. Уже под конец ему попался на глаза бутафорский гроб, который лежал на боку между двумя составленными «домиком» декорациями. Хихикая себе под нос, Голеску вытащил гроб из щели, сложил в него свои покупки и поволок через помост к продавцу-распорядителю.
— Я это беру, — сказал он важно.
К тому времени, когда Голеску, насвистывая какую-то веселую песенку, добрался до гостиницы, у него в голове начал складываться примерный план собственной пьесы. Поднявшись в комнату, Голеску выложил на кровать свои покупки и некоторое время сосредоточенно разглядывал. Потом надел костюм Мефистофеля (он оказался ему как раз впору, только туфли немного жали) и попытался рассмотреть себя в небольшом зеркале для бритья, висевшем над умывальником. Результатами осмотра Голеску остался доволен, хотя чтобы увидеть себя целиком, ему приходилось отходить в дальний конец комнаты.
— Ну, против этого ей нечего будет возразить! — воскликнул Голеску. — Такое великолепие! Плюс глубокие познания в классической литературе, что не может не служить косвенным указанием на богатую эрудицию… Да, черт меня возьми, в таком виде и в самой Вене появиться не стыдно. Но даже если она будет возражать, ты сумеешь убедить ее, Голеску, не так ли?.. Ведь ты же чертовски обаятельный парень!
Придя в хорошее настроение, Голеску, не скупясь, заказывал за ужином самые дорогие блюда. В промежутках между салатом из огурцов, сарамурэ[5] и вином он сочинял речи столь изящные и убедительные, что к концу второй бутылки растрогался чуть не до слез. Наконец он поднялся и, слегка покачиваясь, начал медленно взбираться по лестнице, которая вела из обеденного зала к комнатам на втором этаже. Как раз в этот момент входная дверь распахнулась, и с улицы в обеденный зал вошли несколько мужчин.
— Эй, кто здесь? — крикнул один. — Скорее сюда! Садись, бедняга, тебе нужно срочно выпить чего-нибудь покрепче, — добавил он, обращаясь к одному из своих товарищей, который грузно опирался на плечи остальных. — Кровь остановилась?
— Почти. Эй, осторожно, нога!
— Вы убили обоих?
— Одного точно убили. Пришлось стрелять трижды, и все три раза серебряными пулями — только после этого он свалился. Голову мы отрезали, она валяется где-то в фургоне. Видел бы ты…
Что было дальше, Голеску не слышал. Он как раз добрался до первой площадки, где лестница поворачивала; кроме того, он слишком сосредоточился на обдумывании пьесы, чтобы обращать внимание на болтовню проезжих охотников.
Голеску был настолько уверен в успехе своего замысла, что уже на следующий день отправился в типографию и заказал пачку рекламных объявлений, которые печатались, пока он сидел в ближайшей таверне с бутылкой сливовицы. Готовые объявления его, впрочем, несколько разочаровали: выглядели они далеко не так броско, как он рассчитывал, зато были украшены множеством жирных восклицательных знаков.
К тому моменту, когда перед рассветом третьего дня Голеску покидал гостиницу, сценарий пьесы окончательно оформился у него в голове. Зевая во весь рот, Голеску спустился на первый этаж и, поставив на пол гроб и сумку, полез в карман, чтобы расплатиться за комнату.
— А это вашим помощникам на чай, добрейший хозяин, — сказал он, бросая на прилавок пригоршню мелких медных монет. — Обслуживание было выше всяких похвал.
— Да пребудут с вами молитвы всех святых, господин, — без воодушевления отозвался хозяин. — Кстати, не хотите ли оставить ваш новый адрес на случай, если вас будут спрашивать?
— Да, конечно, спасибо, что напомнили. Если у вас остановится мой друг эрцгерцог, передайте ему, что я буду ждать его в Париже, — сказал Голеску. — Я, знаете ли, занимаюсь постановкой опер; приходится много путешествовать.
— В таком случае не прикажете ли нанять для вас карету? — осведомился хозяин. — Такую, знаете, с золотыми колесами?
— Наверное, не стоит, сказал Голеску, мило улыбаясь. — До Предила я и пешком как-нибудь доберусь. Там меня уже ждет мой хороший знакомый со своим экипажем.
— Вы собираетесь идти пешком? — Скептическая гримаса на лице владельца гостиницы сменилась неподдельным интересом. — В таком случае, будьте осторожны. Говорят, в окрестностях города появилось еще одно чудовище!
— Чудовище?.. — переспросил Голеску и погрозил хозяину пальцем. — Знаете, мой друг, если бы я верил в подобные истории, то никогда бы ничего не добился и не стал бы тем, кем стал!
И, закинув на плечо гроб и подобрав сумку, Голеску вышел за дверь.
Несмотря на то, что раннее утро выдалось довольно прохладным, он успел здорово вспотеть, пока добрался до городских окраин. Когда же Голеску миновал городские ворота и зашагал по проселочной дороге, его радужное настроение уступило место легкой озабоченности. Тем не менее он снова просиял, когда увидел, что фургоны стоят на прежнем месте, а стреноженные лошади мирно пасутся на поляне неподалеку. Сбросив свою ношу на траву, Голеску взобрался на передок фургона Амонет и, стукнув кулаком в дверь, крикнул:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
