Гурцат на Большом Круге действительно запретил касаться жрецов, служивших чужим богам, и разрушать каменные юрты, им посвященные. Никто ведь не знает, насколько эти боги могущественны. Вдруг их гнев поразит мергейтов, осмелившихся показать неуважение? Боги других народов тоже происходят от Вечносущих Земли и Неба, будучи их сыновьями и дочерьми!
— Он сам виноват, — будто оправдываясь, проворчал Менгу, — сидел бы в доме своего бога, а не лез на стену.
— Сейтат-улус можно сжечь дотла, — отозвался Танхой, — но прикажи воинам, чтобы не трогали жилище саккаремского бога Атта-Хаджа. Это могущественный дух. Я помню, когда конные тумены шада Даманхура вошли в Степь и встали рядом с нами в долине Тысячи Ручьев против войска меорэ, все воины повелителя Мельсины на рассвете слезли с коней и встали на колени, обратившись к восходящему солнцу…
— Да? — заинтересовался Менгу. Сам он по молодости лет не участвовал в той знаменитой битве с пришлецами из-за моря. — И что было потом?
— Саккаремцы просили своего Атта-Хаджа даровать им победу, — дернул плечом полусотник, не забывая коситься в сторону башни над воротами которую осыпали стрелами Бронзовые. Оттуда тоже постреливали, но не слишком успешно — в сотне пока было только четверо раненых, не считая Менгу, и один убитый: нукер погиб, сломав шею когда его конь упал, пораженный в глаз короткой и тяжелой стрелой. — Потом тумены шада вгрызлись в глотки меорэ с яростью голодных горных барсов и кровожадностью оборотней-гиен! Мергейтам в тот день тоже улыбнулась удача, но главную победу взял себе шад… Уверен, что дух по имени Атта-Хадж сидел на одном коне с командиром мельсинской конницы.
— Тогда не стоит обижать этого духа, — согласился Менгу и обернулся, заслышав быстрый топот копыт. Возвращались посланцы Танхоя.
— Говори, — приказал пятидесятник старшему. Нукера звали Булган, и он был столь же молод, как и сотник. Единственно, Менгу всегда был серьезен и немногословен, а Булган, происходивший из почти напрочь изведенного меорэ племени прибрежных мергейтов, имел язык без костей и удивительный для потерявшего всех родственников степняка веселый нрав.
— Их стены гниют, будто кости мертвых меорэ, — улыбнулся углом рта Булган. — Мы не заметили много людей, стоящих наверху справа и слева от ворот. Похоже, все собрались здесь. — Нукер кивнул в сторону башни и продолжил: — Дальше вдоль стены на триста конных шагов течет небольшой ручей, уходящий под стену. Наверное, именно он дает Сейтат-улусу воду.
— Широкий? — осведомился Танхой. — Какой глубины?
Булган мигом ответил:
— Три шага. Видимо, глубокий и с быстрым течением. Там рядом лежали инструменты, вымазанные глиной. Наверняка рабы саккаремщев его постоянно чистят, чтобы русло не занесло песком. Я заметил под стеной решетку, которая пропускает воду, уходящую в город.
"Вот как? — начал соображать Менгу. — Если ты хочешь лишить врага жизни отбери у него воду. Эту истину знает в Степи каждый мальчишка".
— Завалить протоку? — Сотник, ища одобрения, воззрился на Танхоя, но тот покачал головой.
— Это будет долго, — ответил он. — Проще пригнать два десятка пленных и заставить разбить решетку. Если не получится, сбросим в ручей несколько трупов — мертвецкий яд отравит воду. Булган, ты слышал, что приказал сотник? Езжай.
Невеликое самолюбие Менгу немножко ущемили последние слова Танхоя, однако он сдержался. Без пятидесятника нукеры Бронзовых до сих пор не знали бы, что делать, и просто стояли бы рядом с каменным улусом… Пусть лучше Танхой пока распоряжается.
Булган, махнув рукой, подозвал своих и исчез в клубах пыли, взвившейся из-под копыт лошадей.
Небо, миновав блекло-голубой цвет разгара дня, начало приобретать синий оттенок моря. Дневное светило откатывалось вниз, к закатному горизонту, скрывавшемуся за отдаленной цепью гор, затянутых относимым ветрами песком и высушенной землей, поднятой в воздух неиссякаемым потоком шедшей к полудню армии Гурцата. Менгу боялся, что опоздает. Как долго можно возиться с этим дрянным улусом, хан которого не желает признать власть Степи, явившейся за принадлежащими по праву землями?
Подъехал один из десятников, под командой которого был Булган, и сказал, что кончаются стрелы. Скоро надо будет посылать людей к оставленным у сожженной деревни кибиткам и забирать новые. Кроме того, нукеры, проведшие полный день под злым саккаремским солнцем, голодны и хотят пить.
— Пора! — усмехнулся Танхой, а Менгу поднял брови: что «пора»?
— Сейчас ты прикажешь нукерам обмотать стрелы тряпками, смочить их в жире и поджечь, — будто бы невзначай объяснял пятидесятник. — Потом отправишь три десятка воинов к закату и еще три — к восходу от ворот. Пусть они перебросят горящие стрелы через стену. В Сейтат-улусе начнется пожар. Много людей побежит гасить огонь, а мы сумеем подобраться к воротам и либо сломаем их, либо подожжем.
Менгу опешил: так все просто?
— Почему мы столько ждали? — начиная злиться, спросил он у Танхоя. — Это все можно было сделать еще до полудня!
— Я хотел, чтобы саккаремцы устали, — пятидесятник не смотрел на Менгу и говорил тихо и ровно, — за это время они могли сами открыть ворота, но не открыли… Теперь я… — Танхой поправился: — Ты и я будем делать то, что сделал старший сын хагана Гурцата у стен Эль-Дади. Вначале мы напугаем саккаремцев еще больше, потом отправим отряд из трех десятков к воротам ручья, ведущим в улус, а потом… Нукеры славно попируют в Сейтат-улусе! Так учил Гурцата и его сыновей один человек с Заката. Он знал, как брать города.
"Что за человек? — мельком подумал сотник. — Или… Я видел в становище хагана чужестранца. Белые волосы, глаза цвета воды горного ручья, очень светлая кожа с рыжими пятнышками… Гурцат к нему никого не пускал и не разрешал с ним говорить… Кто это может быть? Впрочем, сейчас это неважно…"
Танхой подозвал нукера из своего личного отряда, что-то коротко ему объяснил, и воин помчался к десятникам передавать приказ. Вскоре напротив въезда в Шехдад остались лишь двадцать или тридцать степняков, благоразумно отошедших подальше, так, чтобы не доставали летящие с укрепления стрелы. Менгу беспокойно поглядывал на солнце, все ниже и ниже скатывающееся к зубцам дальних гор.
— Теперь, — как бы невзначай сказал Танхой, кивая в сторону ворот, — они забеспокоятся и… Хош! Я так и знал! Если долго бить даже трусливую собаку, она начнет огрызаться!
Менгу не без удивления наблюдал, как тяжелые коричневато-желтые створки, привешенные на медные петли, изъеденные зеленоватым налетом, внезапно начали приоткрываться. Может быть, саккаремцы решили сдаться и сейчас пошлют к мергейтам своего хана с подарками и выражением преданности? Но все равно им не придется рассчитывать на почетный плен и доброту раненого сотника.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
