Читаем без скачивания Все оттенки черного - Вадим Панов

«Да, скорее всего так оно и есть: убийство совершил не знающий о Догмах бедолага. Или несчастный, не сумевший справиться с Жаждой».

За свою долгую жизнь Лазарю не раз доводилось высушивать масанов. Один раз — воспоминание об этом вызывало в нем чувство стыда — из-за Жажды, скрутившей его в пустыне. Все остальные жертвы были мятежниками. Гангрел не зря носил титул епископа — боевого вождя клана. Многие последователи Саббат и отступники Камарилла познали его ярость. Но Лазарь не получал от этого удовольствия. Кровь вампира была намного сильнее крови всех остальных разумных, открывала более широкие возможности в магии, но при этом оставляла неизгладимый след в душе. Горький след. Масаны не были пищей, они были братьями.

Темные воды реки напомнили Лазарю глаза комиссара.

«Будь ты проклят, Сантьяга, чтоб тебя скрутила Жажда! — Гангрел плюнул в воду. — Ты же знаешь, как трудно убить своего!»

Комиссар знал, прекрасно знал…

…Высокое кресло председателя Трибунала Крови, белая мантия — он всегда любил белый цвет, — черные глаза, искрящиеся подлинным весельем.

«Как вы сказали? „Кладовые братской любви“? Ха-ха-ха, Ортега, у вас, оказывается, есть время для шуток? До конца недели мы должны наполовину снизить поголовье мятежников в этом районе. Нас ждет Париж!»

Лазарь отогнал воспоминания.

«Значит, в городе действует презревший догмы вампир? Хорошо, Сантьяга, я высушу его для тебя, но взамен… — Красные губы епископа Гангрела растянулись в усмешке. — Взамен я заберу кровь чела. В последнее время было слишком мало контрактов, и я знаю того, кто стоит на грани Жажды. Это будет плата, Сантьяга, и тебе придется с этим смириться».

Он редко позволял себе нарушать Догмы, очень редко. Только в тех случаях, когда тяжесть власти Темного Двора слишком сильно давила на него. Когда требовалась разрядка от тоски, бывающей порой сильнее Жажды.

Жестокость в обмен на жестокость. Безнаказанная жестокость — ведь это преступление можно спокойно списать на неизвестного, но уже обреченного масана. Величайшая подлость! Превосходно! Весы качнулись, принеся равновесие в душу Лазаря, он вскочил на «Харлей» и повернул ключ зажигания. Двигатель взревел.

Скоро, очень скоро взойдет проклятое солнце.

Теперь его «Мерседес» сопровождала машина охраны. Куприянов не хотел этого, но аргументов против непоколебимого в своей уверенности Маминова он не нашел и был вынужден смириться с тем, что до окончательного расследования всех обстоятельств гибели Леночки будет окружен плотным кольцом телохранителей.

Константин вошел в холл и остановился. Электрический свет был выключен, и в помещении царил таинственный, завораживающий полумрак, создаваемый огнем многочисленных свечей. Их пламя отражалось в большом зеркале рядом с дверью, выхватывало деревянную лестницу, ведущую на второй этаж, создавало дорожку к нему. Все остальное терялось в тени.

— Удивлен?

«Звездочка!»

Куприянов улыбнулся, спрятал в карман четки, которые перебирал всю дорогу, чуть подумал и стянул пиджак.

— Сюрприз?

— Я подумала, что мы слишком давно не любили друг друга.

Голос Веры доносился с лестницы. Она пряталась в искусно созданной свечами тени, и Константин видел только неясный женский силуэт.

— Моя душа поет, Звездочка!

— Я так соскучилась по тебе, Кот!

Он подошел к лестнице, наступил на первую ступеньку. Женщина сделала шаг навстречу. Вышла из тени.

Куприянов замер.

— Действительно, сюрприз…

Выглядела Вера просто омерзительно. Короткие каштановые волосы взлохмачены, немилосердно залиты лаком, торчат во все стороны, испачканы красной краской. Брови нарисованы густо, словно гуталином. Красивые глаза — красивые, Константин еще помнил об этом — обведены нелепыми ярко-синими тенями, губная помада противного морковного цвета размазалась по лицу, превратив аккуратный рот в бесформенное пятно. На щеках — аляповатый, словно у матрешек, румянец.

Проститутка после групповухи с бомжами.

— Что-то не так?

Она была одета в старую — откуда она ее выкопала? — пижаму в дурацкую полоску да еще испачканную кофейным пятном. На ногах стоптанные домашние тапочки. Ногти обломаные, грязные, словно бы она только что закончила возиться со своими пальмами, а запах…

— Кот, почему ты молчишь? — В голосе Веры проскользнул испуг.

Теперь, когда она стояла совсем рядом, Куприянова окутал резкий запах давно немытого тела.

— Вера, — он откашлялся, — Вера, ты специально так нарядилась?

— Как?

Константин молча взял жену за руку, подвел к зеркалу, включил свет и вздрогнул от пронзительного крика, которым встретила свое отражение Вера.

— Не может быть!

Слезы хлынули из ее глаз, тушь, тени потекли сквозь румяна, окончательно превращая любимое (когда-то?) лицо в маску.

— Этого не может быть!

— Вера. — Константин попробовал мягко обнять жену, но почувствовал, что его движениям не хватает искренности. Он словно боялся испачкаться об эту старую пижаму, о краску с лица, о запах… — Вера, я уже спрашивал тебя об этом, но ты не ответила. Скажи, ты пьешь?

— Это все она! Она! Кот, помоги мне! — Вера жалобно смотрела в сочувственные, но не более, глаза мужа. Такими глазами можно посмотреть на бездомную собаку. И тут же забыть о ней. — Кот, она делает это со мной.

— Кто?

— Я не знаю.

— Вера, мы могли бы обратиться к врачам…

«Профессор Талдомский замечательный специалист».

— Нет! — Она оттолкнула мужа и бросилась вверх по лестнице. — Нет!!

«Не хватало еще и этих проблем!»

Куприянов постоял, задумчиво глядя вслед убегающей жене, затем не спеша поднял пиджак, вытащил четки и направился в кабинет.

«Если напьется еще раз — отвезу ее к психиатру».

Вера пробыла в ванной почти час. Рыдая, она отчаянно терла тело мягкой мочалкой, пытаясь смыть исходящий от него ужасный, отталкивающий запах грязи и пота.

«Как это могло произойти? Как? — Мысли путались, все заслонила глухая, безнадежная обида. — Я схожу с ума? Я же отчетливо помню, как готовилась к встрече! Кот считает меня алкоголичкой!»

Кот! Вера вспомнила отвращение, мелькнувшее на лице мужа, и краска залила ее лицо, а слезы потекли с новой силой.

«А что еще он мог подумать?»

Воспоминание о том, в каком виде она встретила мужа, повергло ее в шок и заставило еще активнее заработать мочалкой.

«Я все ему объясню. Все-все объясню. Кот поймет».

Она вышла из ванной посвежевшей. Кружевная сорочка, довольно строгая — хватит на сегодня сексуального белья! — приятно ласкала влажное тело.

— Кот! — В спальне было тихо.

Не включая свет, Вера опустилась на кровать.

«Он снова лег спать в кабинете, снова. — Горькая обида окутала душу. — Пойти к нему? Он, наверное, уже спит. Но ты должна все объяснить… — Немного покалывало в затылке. Вера легла на спину, закрыла глаза. — Нет, не надо спать! Я должна поговорить с Котом!»

За окном послышался легкий шорох.

Птица?

Вера открыла глаза. Свет медленно умирающей Луны создавал в спальне завораживающий серебряный полумрак. Снова шорох. Даже не шорох. Кто-то мягко ткнулся в стекло. Женщина перекатилась на живот, и волосы зашевелились на ее голове: по ту сторону французского окна стояла огромная черная собака, ротвейлер, и ее желтые глаза были направлены прямо на Веру!

«Какая собака? Спальня на втором этаже!»

Но все изменилось. Стена, в которой было только небольшое окно, теперь представляла собой французское окно, выходящее прямо в парк. Чужой парк!

«Это мне снится!»

Ротвейлер снова ткнулся лобастой головой в стекло, глухо зарычал, ударил по стеклу лапой. Его желтые глаза, не мигая, смотрели на Веру.

— Кот! — Женщина вскочила с кровати. — Кот!!

Если бы в спальне произошли еще какие-нибудь изменения, она наверняка умерла бы от страха. Но, к счастью, за исключением стены, вся остальная комната осталась прежней.

— Кот!!!

Вера распахнула дверь и выскочила в коридор.

— Такая молодая…

— Ей не было и сорока…

— Упокой господи ее душу!

Величественные звуки органа, витраж, изображающий распятие, по обе стороны шушукаются сгорбленные черные силуэты. Вера, одетая лишь в белую сорочку, медленно идет по огромному католическому собору. Вперед, к алтарю, на котором установлен красный гроб с открытой крышкой. Холод каменных плит обжигает босые ноги.

— Вот она!

— Такая красивая…

— Она не может поверить…

Из-за гроба выходит черный ротвейлер, приседает, жалобно скуля, но желтые глаза пылают вовсе не жалостью. Музыка становится все громче. Вера останавливается в шаге от алтаря. Собака поднимается на задние лапы, заглядывает в гроб, с длинного алого языка внутрь капает желтоватая слюна.