не об этом вспомнишь.
Л. Л.: Тот, кто делит мир на вещественное и иное, как линией лист бумаги, совершает ошибку. Я. С.! Ты думаешь, что возвышаешь мир, открывая иное и не будучи в состоянии сказать о нем ни слова. Ты оказываешь неуважение ему. Наверное, все вещи многозначительны, хотя и в разной степени. Полет освобождает от тяготения, а оно основное образующее тела. Поэтому полет и освобождает. Что же касается до мысли перед смертью, то, может быть, этой мыслью будет некоторый эпизод детства, или свет сквозь ресницы, или что другое, мы не знаем этого. Но полет и плавание служат изучению жизни и смерти.
Я. С. и Д. X. ехали на 38 номере. (Запись Д. X.)
Третьего августа H. М. и Д. X. собрались у Н. А. в Эрмитаже. H. М. говорил о методе писать стихи, о прекращении жажды к разнообразию и о желудочной теории.
Н. А. говорил: Поэзия есть явление иератическое.
Д. X. говорил в тот вечер мало.
Мы пили пиво и ели сыр, кроме H. М., которому еще после болезни нельзя много есть. (Запись Д. X.)
H. М. и Л. Л., возвращаясь из водолечебницы, говорили:
О зрении.
Л. Л.: Как известно, изображение в глазу получается перевернутое; между тем, видим мы все правильно. Почему? Вверх – вниз: это только отношение к движению тела или руки, оно определяется ориентировкой по уже известным по положению предметам и движению глаза. В том случае, когда этими признаками пользоваться нельзя, возможна ошибка. Это подтверждает опыт с булавкой: ее подносят так близко к глазу, что видна уже не она сама, а ее тень, падающая на дно глаза; и она видна в перевернутом виде.
О границах тела.
У низших организмов бывают болезни, при которых их насквозь прорастают чуждые жильцы, водоросли или бактерии. А они продолжают жить, точно и не замечая этого… Ногти вначале живые, сам человек, а в конце их можно стричь и резать, как режут дерево или железо.
О науке радости.
Можно ли достичь, чтобы радость была обычным состоянием. Л. Л. думает, что можно. Неприятности на девять десятых воображаемы; они происходят от зависти, представления себя на месте другого или от горечи при представлении возможного будущего. Но ведь все это на самом деле не реально. Человек выходит без галош, потом ему кажется, что пойдет дождь и он уже огорчается. А ведь если и пойдет, то на самом деле в этом неприятности никакой нет или она ничтожно мала. Радость под руками, но, чтобы ее ощупать, надо скинуть привычки, мешающие этому, пройти через некоторый аскетизм. Он будет легко отряхивать все неприятности, как пыль с одежды, современный святой, он будет всегда радостный, хотя и не веселый. И даже боль тут не препятствие. Разве боль от одеколона после бритья (заметил H. М.) не одна из самых острых болей? Но мы знаем, на нее не стоит обращать внимания, и не замечаем ее. Радость и горе не противоположности и безразличие не середина между ними: как нет среднего между целым и растрескавшимся. Радость нормальна.
О сфинксах.
H. М. считает, что в них действительно заключены загадки, но не аллегорически, а буквально. Это каменные ребусы. Искусство, верно, и началось с задавания загадок.
О выражениях воды.
Н. М.: В любом пятне или подтеке всегда видится прежде всего лицо. Бесконечные выражения лиц – это выражение воды.
Об американцах.
Н. М.: В них есть нечто старинное. Сотни обычных вещей они делают по-своему, точно и скромно, как йоги.
О спорте.
Н. М.: Он хорош, пока личное дело, и бесстыден, когда собирается много людей.
Разговор шел от Калинкина моста до Летнего сада.
А. В. прочел «На удаление зуба»[64].
Л. Л. эта вещь очень понравилась, так же как и Д. X. Потом Д. X. изобразил полет мухи: подняв глаза и разведя руки, он повторил несколько раз: Тю-тю-тю. Этим он рассмешил всех.
Я. С.: Твоя ошибка в том, что ты классифицируешь. Если разделить на четыре рода, их окажется пять; на пять – будет шесть. Поэтому не надо искать числа, а просто описывать один из родов. Если хочешь, дели на такое и не такое.
Л. Л.: Но в математике есть же классификация.
Я. С.: Это другое дело. Там не общая точка зрения, а частная, для данного случая. Так, троякое деление правильно лишь для треугольников на плоскости, для иных нет. Всех же, наверное, не охватить, в самом таком задании ошибка.
Л. Л. не согласился. Но его одолевала простуда. Я. С. тоже был простужен. Разговор затих.
Сон Я. С.: Ему вновь привиделся его бывший учитель Г. Он был просветлен, но не интересен. Встреча произошла, очевидно, на железнодорожных путях, были тут рельсы и провода. Я. С. попросил подбросить его вверх: испытание на чудо. Если сделает, тогда неинтересно: значит, это призрак, ведь Г. давно умер. Неужели не догадается? – думал Я. С. Нет, не догадался и подбросил высоко, но все же это можно было объяснить и естественно. Я. С. вновь попросил о том же. На этот раз учитель подбросил его выше телеграфных проводов. Значит, чудо. И сразу учитель стал Я. С. неинтересен и пропал. Ведь во сне так всегда: что становится безразличным, то перестает существовать.
Я. С.: В представлении о чуде погрешность; представишь, что оно осуществилось, и уже не интересно.
Л. Л.: Чудо, верно, все-таки не в факте, а в стиле.
Д. Д. и Л. Л. говорили об архитектуре, почему дома надо строить из камня.
Камень – шероховатое, твердое тело, на нем печать страшно медленного и долгого изменения; он тяжел; он вышел со дна моря или из земли; у него свой состав.
Здание охватывает пространство в высоту. В нем должна быть прочность и долговременность. Оно хранит. Глыба, положенная на глыбу, дает возрастание прочности. А металлическая конструкция чем больше, тем более хрупка. Каменная архитектура есть искусство использования тяготения, игра с ним; металлическая – использование сил сцепления.
Дерево – это ткань, оно продукт роста и подвержено разложению. Бетон аморфен, как газ. Камень же не аморфен и не ткань, а стихия. Он не отлит по случайной форме и не сломлен, а высечен. Он консерватизм земли.
Очень трудно сказать, в чем тут дело. Камень – долговечен. К нему прикасаешься с уважением.
Н. М.: Замедленная съемка показывает, как грустны все движения человека. Но интереснее было бы снимать так не ходьбу или падение, а человеческое лицо.
H. М. скромно пил чай, развивая перед хозяевами свои любимые теории питания. От взора его не ускользнуло, что муха села на блюдце с сахаром. «Смотрите, – сказал H. М., – муха минует одни сахарные песчинки и стремится к другим. Это показывает, что они в действительности не одинаковы. Вряд ли, чтобы у мух не было индивидуальных особенностей вкуса, как и у людей».
Н. М.: «У Н. А. непременно должны быть глисты в кишках. Этим я объясняю прекрасный цвет его лица». H. М. говорил серьезно.
H. М. считал себя знатоком эндоптического зрения. Его занимало, что делается у него в глазу. Он наблюдал пятна или помутнения, искры и волокна. Пятна плывут группой медленно на границе поля зрения, пока не пропадают. Искры совершают непрерывное движение, как туча мошек вечером перед хорошей погодой. Волокна крупны, они бледны и неподвижны. Есть еще другие волокна, крупнозернистые, они похожи на водоросли или морские животные.
H. М. на основании различия движений этих телец и их размеров (он вычислил их) устанавливает, что видит человек в своем глазу. Он считает также, что пятна находятся довольно далеко от дна глаза, это сгустки в стекловидном теле, они поворачиваются вместе с глазом и уплывают из-за стремления уловить их в центр зрения. Искры или светлые точки, наоборот, обладают самостоятельным движением.
Л. Л. с горечью говорил о крушении Словаря.
Л. Л.: Ни ты, Я. С., ни те другие не желаете сотрудничества и не способны к нему. У вас нет необходимой для этого скромности. Вы развращены легким трудом. Вы
