ушел на другой вечер, все равно что в другой мир. Я. С. и Л. Л. остались одни.
Я. С.: Ты бы обязал приходящих к тебе пять-шесть человек записывать что-нибудь по заранее выбранной формуле, например: «Фалес сказал…». Предположим, они будут ходить к тебе еще лет десять. Получится шестьдесят вещей. Можно будет отобрать штук двадцать и соединить. Это будет правильное произведение. Ведь все значительные произведения составные, даже части, их составляющие, плохо связаны, например, в «Дон Кихоте».
Затем: О счастье.
Я. С.: Возраст дает даже не мудрость, что-то более трудноопределимое. Со мной это случилось в тридцать лет. Интересно, что в ночь на эту дату мне приснился умерший учитель. С тех пор я стал и писать по-другому, и показывать написанное, и думать иначе. Я понял гениальное стихотворение: «Когда для смертного умолкнет шумный день…»[69]. Это имеет большое значение, что прожито полжизни. И я уже не уверен, что прожито удачно. У меня теперь две формулы: «Я не считаю порядок событий, относящийся ко мне, совершенным» и «Не надо мне ни славы, ни богатства, ни почестей, мне нужна спокойная жизнь». Я совсем не тянусь к тому, что называют «общественным пирогом».
Л. Л.: Мы говорили с H. М., что когда-то было там ницшеанство и всякое такое, вроде богоборчества, а теперь у тех людей, наверное, одна мечта, чтобы их не притеснял и уважал управдом. Впрочем, спокойная жизнь без почестей – это, верно, иллюзия. Спокойствие именно дает связь с окружающим миром, ощущение, что нужен для него.
Я. С.: Я недавно думал, почему я не женюсь, не имею дела с женщинами. Я насчитал двенадцать причин. Но, по правде говоря, я думаю, что причина всего одна: не было до сих пор, значит, не к чему и дальше… Да, еще я стал интересоваться тем, что раньше мне казалось пустым: теориями счастья и блаженной жизни. Эпикурейцы, может быть, совсем и не глупы, это нерешенный вопрос. Но мне кажется, что счастье в неторопливости. И поэтому я всегда с удовольствием думаю, что вернусь домой.
Л. Л.: Я не представляю себе счастья на заброшенной станции. Неторопливость кажется счастьем, наверное, только больному или уставшему человеку. Когда я был в Новом Афоне, мне было невыносимо видеть каждое утро все то же сияющее небо, чувствовать крепкий запах тамошних растений, всю силу и цинизм той природы. Но я знал, что эта же природа была бы изумительна, если бы я был страстно влюблен, она бы тогда не подавляла, а усиливала счастье. Так что виноват был я. Неторопливость дает счастье только как пауза. И мне кажется часто, что счастье невозможно без торопливости и суеты, без власти и влечений. И тогда человек, снующий ночью по улице, высматривающий себе на несколько часов проститутку, кажется мне сравнительно счастливым. И кажется мне, такой должна была быть и моя судьба, от которой я неправильно уклонился. Конечно, это отчасти мрачное счастье. Однако А. В., предчувствующий сейчас неожиданности, сидя на диване рядом с малознакомой женщиной, ощущая в желудке водку, смешанную с вином, живет сейчас как игрок, живет интереснее в данный момент и счастливее нас.
Я. С.: Не знаю, власть меня никак никогда не прельщала. А разговоры А. В. по телефону мне кажутся глупыми и противными, и тут я не могу ничего поделать. Счастье я ощущал только в освобождении от торопливости. Так, недавно, когда я ехал в автобусе, мне очень хотелось пойти в уборную. И когда я наконец попал, куда хотел, я был искренне рад. Всякое другое счастье, по моему опыту, приходит всегда не вовремя, с опозданием, когда стремления к нему нет и приходится себя убеждать, что оно еще осталось.
Л. Л.: Да, надоедает жить в мире твердых тел. Вот шкаф, вентилятор, библиотека, я не ощущаю в них ничего нужного или близкого. Очевидно, устройство жизни таково, что счастье получается только в напряжении всех сил, в тревоге и торопливости. А дальше? Самое странное, мне все чаще кажется, что мы не имеем права на дальше, и нет нужды в нем. Это даже важнее, чем существует ли на самом деле дальше. Для мухи же не требуют бессмертия, какая претензия считать, что оно нужно нам. Индивидуальность мне часто представляется совершенно неценным, пузырек на воде, которому естественно и справедливо лопнуть. Или – два изгиба одной волны, личность и окружающее, произойдет интерференция, их не станет.
Я. С.: Нет, я не согласен.
Такой разговор произошел между Я. С. и Л. Л., двумя смертными существами.
Д. Х.: Не хотите ли пойти к Н. А.? Там уже H. М. и, кроме того, еще пирог.
Л. Л.: Не совершить ли нам по пути преступления, иначе говоря предательства.
Д. X.: Я уже совершил его однажды сегодня, но готов вторично.
И они зашли по дороге в пивную и выпили по кружке. У Н. А. прочел H. М. «Похвалу изобретателям»[70].
Н. А.: Мне нравится. Чего-чего тут нет. Не знаю только, хорошо ли «бирюльки».
Н. М.: Не хочешь ли ты этим сказать, что много требухи?
Тут началась особая словесная игра, состоящая в преобразовании, подмене и перекидывании словами по неуловимому стилистическому признаку. Передать ее невозможно; но очень большая часть разговоров сводилась в этом кругу людей к такой игре; победителем чаще всего оставался H. М. На этот раз началось с требухи и кончилось головизной.
Л. Л.: Представьте себе толстый и честно написанный роман, в котором в самом конце автор вдруг решил блеснуть: «Гость в ответ покачал головизной».
За столом обсуждалось происхождение слова «каяться».
Н. М.: А по вашей теории, что это значит?
Л. Л.: «Чети-каяти», от значения «хватать, цеплять, брать», в частности, затем «зацеплять другого человека действиями или словами, задирать, ругать». Оттого и неприкаянный – «неприбранный, без приюта». «Каяться» – это значит ругать или истязать самого себя.
Н. М.: Научите же и нас, как списывать теории с академика Марра!..[71] А по-моему, слова, начинающиеся на П., обозначают шар.
Н. А.: Например, шар?
Н. М.: Это иностранное слово.
Н. А.: Тогда, круг?
Н. М.: Тоже иностранное.
Между тем, ели пирог, и Д. X. бесстыдно накладывал в него шпроты, уверяя, что этим он исправляет оплошность хозяев, забывших начинить пирог. Потом он стал рассуждать о воспитании детей, поучая Н. А.
Д. X.: Надо ребенка с самого раннего возраста приучать к чистоте. И это совсем не так сложно. Поставьте, например, у печки железный лист с песком…
Младенец же спал в это время в кроватке и не знал, что о нем так говорят. Но Н. А. эти шутки были неприятны.
И вот, попив и поев, ощутили ясно, что мыслей никаких нет. Как далеко было то время, когда H. М. провозгласил мудрость кузнечика и начертил на знамени жука[72]. Когда Д. X. верил сам, что не сегодня-завтра он станет святым и начнет совершать чудеса; пока же подготовлялся к этому, ставя себе каждый день клизмы. Тогда и другие блистали кто чем. Теперь настала долгая эпоха безмыслия.
Н. А.: Чем заниматься друг другом и растекаться, не лучше ли поиграть молча, раз сказать нечего?
Так и поступили: стали играть в кораблики.
Стадии остроумия H. М. заключены в следующие формулы:
«Помните, что жизнь прекрасна!», «В вашем лице есть что-то неожиданное» (женщине при первом знакомстве) или «Человек, влюбленный в вас, не может вас не любить», «От такого-то до такого-то только шаг», «Ну что, помогли вам ваши ляхи?», «Пошлятины наворотил?», «В ближайшие дни, вернее, часы» и кончилось шутками относительно того, что у него есть 22 тысячи рублей.
Восхищение Д. X.: «Это достойно кисти Айвазовского», его обидчивость: «Я далеко не глупый человек» и наблюдение: «Ваш рот похож на мой нос».
Л. Л. спрашивал: «Отчего я такой юркий?» и жаловался: «Я сошка мелкая, винтик маленький».
Д. Д., Д. X. и Л. Л., распивая водку и закусывая копченым сигом, беседовали:
Д. Д.: Мы соответствуем немецким романтикам прошлого века, они ничего реального
