— Т-ты еще забыл нам рассказать про Витьку.
— Про какого Витьку?
— К-который катал вас.
— Нас никто не катал, что вы!..
— Так уж и никто?
— Конечно, никто.
— Ладно. Поедем, сейчас покажем тебе Витьку.
— Какого?
— Увидишь.
— Может быть, я его, конечно, и знаю, только…
— Ч-что «только»?
— Нет, ничего… Знаете, много всяких знакомых… Он меня, может, знает, а я его нет.
— Хватит лгать, — сказал Росляков. — Вам так труднее. Игра ваша проиграна, так уж нечего вертеться. Говорите все, вам же будет легче, мозгу отдых дадите. А вы вроде конферансье — мелете, мелете чепуху, а нам что, смеяться? Не смешно.
— Т-ты боишься покойников, Ч-чита? — спросил Садчиков.
— А что? Почему вы меня спрашиваете про это? Зачем покойники?
— Ин-нтересуюсь…
— Не надо, — сказал Чита, — зачем вы говорите про это? Я никогда не убивал, мы никого не убивали…
— Ты за Суд-даря можешь поручиться?
— Да, да, только вы меня так не пугайте…
— Поехали, — сказал Садчиков.
— Куда? — побледнел Чита. — Куда вы меня увозите? Должен быть суд! Куда вы меня хотите увезти?! Скажите, куда?!
— Да т-ты истеричка, оказывается, — сказал Садчиков. — Вставай!
— Хорошо, х-хорошо, — быстро ответил Чита, — с-сейчас.
— Снов-ва дразнишься? — рассердился Садчиков. — С-смотри у меня!
— Я не дразнюсь.
Встать он не мог, потому что ослабли ноги.
«Труп. Какой труп? Почему они говорят про труп? Может быть, я труп? Ой! Убьют! Они везут меня убивать…»
— Я не поеду! — вдруг тонко завопил он. — Никуда не поеду!
Костенко запер протокол в сейф, шагнул к двери и сказал:
— Поедешь.
Первыми в комнату вошли Садчиков и Костенко. Чита в Росляков стояли в коридоре вместе с понятыми.
Садчиков увидел обгорелый труп, желтые пятки и ослепительно белые зубы на обугленном лице.
— Ч-что? — спросил Садчиков эксперта.
Тот сказал:
— Сейчас пошли копаться в мусоропроводе. Он был открыт, мусоропровод. Мне кажется, здесь убийство. С симуляцией несчастного случая.
— Почему вы так думаете? — спросил Костенко. — Напился до чертиков и сгорел.
— Нет. Ваши люди обыскали его машину, там путевой лист, он помечен тремя часами. А сгорел он в четыре. За час трудно напиться до такого состояния.
— Г-где наши люди?
— Они ходят по квартирам, ищут возможных свидетелей.
Садчиков обернулся к Костенко и сказал:
— Веди Читу.
Чита вошел, увидел обгорелый труп Виктора и привалился к косяку, чтобы не упасть. Потом он почувствовал тошноту и закрыл глаза. Все в нем похолодело, оборвалось, завертелось что-то в голове, и зубы сцепились в дрожи.
— Ну, — сказал Садчиков, — ваша р-работа?
Чита помотал головой. Говорить он не мог.
— Алиби представишь?
— Да, — прошептал Чита.
— За себя?
— Да.
— А за Сударя? Ты же за обоих в-все время говорил. Ну, где он? Или это в-ваша общая работа?
— Нет.
«Зверь, — подумал Чита. — Это он. Это только он один мог сделать. И со мной тоже. С кем угодно. Зверь…»
— Скорее, — сказал Чита, — только скорее езжайте. Или на Грохольском, у профессора Гальяновского, или у скрипача, в Кисловском. Скорее. Только скорее.
— Когда у вас б-было в-все д-договорено?
— А сколько сейчас?
— Шесть.
— На пять. Мы условились на пять.
— Что ж-же ты молчал, с-сволочь?! — тихо сказал Садчиков. — Слава, Валя, — по адресам!
— А люди?
— Не успеете дождаться. Я в-вызову л-людей туда, прямо на места по телефону. Скорей, р-ребята, к-как можно скорей!
Скрипач и Сударь
Друзья звали скрипача странным именем Кока. Никто не знал, откуда это имя к нему пришло. И сам скрипач не знал этого, хотя пытался докопаться до самой сути — он был человеком аналитического склада ума и во всяком явлении силился распознать закономерность.
— Кока, — сказал администратор Арон Маркович, — и все-таки вам придется поехать в Томск.
— Боже мой, но ведь у меня уже почти начался отпуск!
— Тем не менее.
Кока сел в кресло и, закурив, принялся насвистывать песенку. Арон Маркович кружился вокруг него и пытался даже подсвистывать, хотя слухом его бог обидел.
— Когда брать билет, Кока?
— Я никуда не поеду.
— Это не объяснение для филармонии.
— У меня болят ноги.
— Для них это тоже не объяснение.
— Для «них» — это значит для вас, Арончик.
— Для меня! Какое я имею отношение к тем бандитам, какое?
— Непосредственное. Вы у них служите.
— Я нигде не служу. Я работаю.
— Помните у Ильфа и Петрова: «Я это сделал не в интересах правды, а в интересах истины»?
— Ах, Кока, перестаньте!
— Арон, хотите, я вам расскажу новый анекдот?
— Вы с ума сошли! — замахал руками администратор. Он еще со старых времен боялся анекдотов. — Какой еще анекдот? Я не знаю никаких анекдотов и знать не хочу! Когда вы летите — вот что я хочу знать.
— Никогда! — ответил Кока звенящим голосом. — Ни за что! Я завтра скажу моим ученикам, чтобы они бежали из консерватории. Бежали со всех ног. Артисты! Ах, жизнь артиста! Фраки, манишки, овации, медали, репортеры! Тьфу! Пропади все это пропадом! Хочу быть бухгалтером! Иметь свой, гарантированный законом отпуск, считать дивиденды и ни о чем больше не думать! Десять часов каждодневных репетиций, бесконечные поездки, жизнь бродячего циркача! Я больше не могу! Понимаете?! Я живу дома месяц в году, Арон!
— Хорошо, — сказал Арон Маркович, — я постараюсь устроить вас счетоводом.
— При чем здесь счетовод?
— Вы же сами хотели быть бухгалтером. Вы только что сказали мне об этом.
— Мало ли что я сказал! А что, если я попрошу у вас должность президента Боливии?
— Трудновато, но, может быть, выхлопочу.
— Вы прекрасный человек, Арон.
— Я знаю…
— Вы негодяй.
— Это я тоже знаю. Когда вы едете?
— Никогда.
— Поедете, Кока. Иначе ваша теория страдания слишком резко разойдется с практикой жизни.
Это было больное место Коки. Он считал, что главный стержень искусства — страдание. Радость вызывает смех, страдание — слезы. Радость и благоденствие порождают хорошее настроение, страдание создает Достоевского, Баха, Стендаля, Хемингуэя. К этой своей теории скрипач относился трепетно и отстаивал ее в жарких спорах до последней возможности.
— Кто-то звонит, — сказал Арон Маркович испуганно. Он с детских лет боялся звонков в дверь…
— Это из прачечной.
— Я открою.
— Спасибо.
Арон Маркович подошел к двери и спросил:
— Кто там?
— Слесарь.
— Слесарь! — крикнул Арон Маркович. — Вы просили слесаря, Кока?
— Нет.
— А что вам надо, слесарь? — спросил Арон Маркович, все еще не открывая двери.
— Проверка. Если вы заняты, я попозже зайду.
— Он зайдет попозже, Кока.
— Откройте же дверь, Арон, это неудобно, там человек стоит.
— А что вы будете проверять, слесарь?
— Трубы…
Арон Маркович открыл дверь. На пороге стоял Сударь. Он осторожно переступил порог, судорожно вздохнул и сказал:
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
— Мне бы кухню посмотреть. Только если вы заняты, я могу попозже.
Кока крикнул из комнаты:
— Вы надолго?
— Минут десять.
— Тогда пожалуйста.
Арон Маркович неотступно следовал за Сударем.
Кока достал из футляра скрипку и стал играть Брамса, расхаживая по комнате. Слесарь начал стучать чем-то металлическим, и Кока поморщился, потому что металлические звуки ложились на Брамса и делали музыку страшной — словно из фильма кошмаров. Кока перестал играть и крикнул:
— Арон, где вы?
— Мы на кухне.
— Идите сюда!
Администратор вошел в комнату.
— Поезжайте и заказывайте билет на завтра, — сказал Кока, — и одновременно закажите на Симферополь, я из Томска улечу работать в деревню. К морю.
— Я же знал. Вы добрая и обязательная умница.
— Когда вы вернетесь?
— Через час.
— Хорошо. Я пока поработаю.
Арон Маркович улыбнулся, посмотрел на Коку своими близорукими глазами, тронул Коку за плечо и, ступая на цыпочках, пошел к двери. Кока снова начал играть Брамса. Дверь хлопнула, Арон Маркович ушел. В квартире остались два человека: скрипач и убийца.
Плохо с Ленькой
К оперативному дежурному по управлению позвонил следователь из прокуратуры.
— Послушайте, — сказал он, — я второй день ищу Садчикова или кого-нибудь из его группы.
— Они все на происшествии.
— Я понимаю. С делом я ознакомился, я ж к их делу подключен.
