Проводив взглядом удаляющийся по шоссе серебристый кабриолет, я понуро поплелся к своему Мерседесу, испытывая непреодолимое желание поскорее залезть под душ и смыть с себя грязь, налипшую за день.
Дома меня встретила не уютная тишина и покой, о которых я так мечтал, а полуголая девица с обиженно надутыми губами.
— Вернулся, — зло прошипела загорелая брюнетка, чье имя напрочь вылетело из головы. Да и стоит ли запоминать название блюда, приевшееся еще в прошлом столетии? — Тебя не было четыре дня!
— Не сомневайся, я провел их с пользой, — съязвил я, разуваясь. Наверное, это прозвучит глупо, но меня раздражают люди, расхаживающие по дому в уличной обуви. — Отдохнул от тебя, например, — с улыбкой продолжил я, скользнув за дверь ванной, и началось!
— Да как ты смеешь, — завопила девица, кидаясь вслед за мной, но я предусмотрительно задвинул щеколду. Люблю принимать пассивное участие в скандалах. — Я целыми днями сижу здесь одна, дожидаясь тебя, потому что ты запрещаешь выходить мне на улицу. Ты вообще все запрещаешь, хотя не имеешь на это никакого права! Открой немедленно! — о, нет, любовь моя, у тебя слишком проникновенный голос. — Джей, ты мерзавец! И редкостная скотина! И ничтожество! Я тебя ненавижу! Понял? — каждый выкрик сопровождался слабеньким ударом по стене, что позволило мне залезть в воду с блаженной улыбкой на устах.
— Понял, — отозвался я, закрывая глаза.
— Я ухожу, — трагедийным тоном возвестила прелестница, — бросаю тебя к чертям собачьим!
О, да, малышка, выход прямо по курсу! И не вздумай останавливаться! Забери из шкафов тонны треклятого нижнего белья, которое я ненавижу, и избавь меня от своего назойливого общества.
Через полчаса, так и не дождавшись злободневного хлопка двери, я вышел в коридор с повязанным вокруг бедер полотенцем и попытался незамеченным пробраться в спальню. Не тут-то было. Удар внушительной силы в плечо, и визги приобрели цикличный характер, так что ничего нового я о себе не услышал. Впрочем, истерика надоела мне довольно быстро. Выудив из гардероба свежую рубашку, я принялся неторопливо переодеваться, на ходу поясняя положение вещей задравшему нос 'завтраку'.
— Ты уйдешь отсюда, когда я этого захочу, — тон подобающий: приказной и неумолимый, иначе с ней просто нельзя. Слов она не понимает, а бить женщину, пусть и низкопробную, я никогда не стану.
— Я, что, пленница? — более спокойно уточнила девица, забывая о правиле номер один: 'Молчать, когда я говорю'.
— Да, — подтвердил я, умело скрывая раздражение за маской полнейшего безразличия. — Еще раз повысишь голос, горько об этом пожалеешь. Надумаешь сбежать, выслежу и убью, — с улыбкой добавил я, целуя пахнущие ментоловыми сигаретами губы. — Не скучай.
И вышел в прихожую, где меня нагнал глупый и абсолютно неуместный вопрос:
— А ты меня любишь?
— Безумно, — бросил я через плечо и, игнорируя услуги лифта, сбежал по лестнице вниз.
Раздумывать над тем, куда податься, долго не пришлось. Я хотел увидеть Астрид и удостовериться, что с ней все в порядке. Всего лишь увидеть.
Машину я оставил в квартале от дома на холме и оставшийся путь решил проделать пешком, пользуясь радушным покровом сгущающихся сумерек и деревьев в густонаселенной части леса, с трех сторон окружающего поместье, именовавшееся когда-то землями Волмондов.
На подъездной аллее тосковал серебристый кабриолет, значит, заносчивая блондинка по-прежнему отравляет жизнь несчастной девочке. Что ж, так у меня не будет ни малейшей возможности натворить ненужных глупостей, а это нам обоим пойдет только на пользу.
Пришлось довольно долго ждать, пока Уоррены и их гостья разбредутся по комнатам и заснут, притом время, как назло, тянулось чересчур медленно. Я не хотел вспоминать о событиях давно минувших дней и все же не сумел сдержаться, проходя мимо огромного гаража, отстроенного на том месте, где раньше располагалась конюшня.
'Багира' — это имя всплыло в подсознании и потянуло за собой вереницу красочных картинок.
Айрис любила животных, да и весь мир, пожалуй, но особой страстью она пылала к лошадям. Разговаривала с ними, часами пропадала в загонах и трудилась не покладая рук, чтобы у ее парнокопытных друзей была свежая солома и чистая вода. И в седле держалась уверено с самого детства, что женщинам середины двадцатого века было несвойственно. Большинство дам тех времен были слишком озабочены отстаиванием собственных прав и активно воплощали в жизнь идею об эмансипации, начатую еще их прабабками.
Она же была другой. Более жизнерадостной, веселой, легкой и излучающей счастье. Быть рядом с ней, находиться в ее обществе приравнивалось к воссоединению с ангелом Господнем. Ее улыбка напоминала мне о той безмятежной жизни в Канаде, которой я жил до начала войны, ее голос успокаивал, а редкие, но такие чувственные поцелуи заживляли кровоточащие раны на сердце. И я парил на крыльях счастья в тот день, когда осмелился предложить ей стать моей женой, а в ответ получил согласие. Старик Мердок не противился браку дочери, но со свадьбой почему-то тянул. Я пребывал в твердой уверенности, что он боится одиночества, страшится остаться один, не оправившись от смерти супруги, однако это продолжалось недолго. Через месяц после нашей помолвки в доме неожиданно объявился гость, и я понял, кому отдано отцовское благословение задолго до меня. Леандр…
Сухой ком встал посреди горла при упоминании имени мерзавца. Я сжал кулаки с такой силой, что захрустели костяшки пальцев, и быстро зашагал к восточной стене дома, на которой расположено окно спальни Астрид. Свет не был зажжен, что я воспринял, как перст судьбы. Карабкаться на второй этаж по отвесным стенам без единого выступа — не мой конек, поэтому я привычно воспользовался дверью черного хода, запасной ключ от которой Уоррены по наивности прятали в узкую щель дверного косяка.
Добраться до заветной комнаты оказалось несложно, все обитатели дома мирно потчевали в своих постелях. Все, кроме девочки, шумно шмыгающей носом.
'Черт, Джей, проваливай по-хорошему, если не прельщает перспектива остаток ночи отстирывать рубашку от соплей!' — довольно разумно посоветовал преисполненный гордости внутренний голос, но я решил пойти в обход здравому смыслу и бесшумно прокрался к кровати, где, свернувшись клубочком, на самом краю лежало обиженное мною создание, давящееся рыданиями.
Извиниться я бы не смог при всем желании, это противоречит моим жизненным принципам и отточенному с годами облику бесчувственного мерзавца, но позволить милому ребенку и дальше терзаться болью означало предать память родителей, воспитывавших меня, как истинного джентльмена.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
