В восьмидесятые годы, вспоминая об Альметове или о его одноклубнике Генрихе Сидоренкове, еще одном заслуженном мастере спорта, чемпионе мира и Олимпийских игр, заводили разговор о хоккейной бригаде, работавшей на Ваганьковском кладбище. Однажды, неподалеку от станции метро «Улица 1905 года», я встретил своего старого знакомого, хоккейного защитника «Крыльев Советов» Володю Дианова. Выглядел он как голливудский актер – высокий, в красивом костюме, на безымянном пальце левой руки печатка. В общем, благополучный импозантный мужчина.
– Ну, как ты? – спрашиваю.
– Да на Ваганькове тружусь, – ничуть не стесняясь, ответил он.
– Сложно, наверное, психологически?
– Да нет, ко всему привыкаешь. А когда выпьешь, вообще все замечательно. Да и деньги приличные зарабатываю. Пойдем, по сто граммов примем.
Пошли, вспомнили, как начинали играть мальчишками. Я спросил, а кто там работал из бывших хоккеистов.
– Генрих Сидоренков, был Саша Альметов…
Вот куда занесла судьба Александра Давлетовича. И нельзя сказать, что он не пытался что-то изменить. Но не смог заниматься с детьми, как страшный сон вспоминал, как оказался в бане, мучился, как работал могильщиком на кладбище. Он уезжал к жене в США, но и там ничего не получилось. Надо сказать, его пытались как-то встряхнуть. В 1990 году с ветеранами хоккея он приехал на чемпионат мира в Швейцарию, мы с ним жили в одной гостинице, пару раз поговорили. Выглядел он, конечно, не лучшим образом. Водка и травмы делали свое злое дело. Но в жизни, даже при подпитии, он, человек эрудированный, был вполне адекватен, мог рассуждать, анализировать. Может быть, это был всплеск, вызванный общением со старыми друзьями и ассоциациями, связанными с присутствием на большом хоккейном форуме. После возвращения из Швейцарии он перестал появляться на людях. Наверное, кто-то вправе сказать, что во всем виноват он сам. С одной стороны – да, другие так или иначе справлялись с трудностями. Но ему не было это дано. И это «не дано» было тяжким грузом, который в минуты просветления вызывал отчаяние и вместе с ним стрессы. Умер Александр Альметов в свой день рождения – 18 января 1992 года, ему было всего 52.
Знаменитого защитника Генриха Сидоренкова, работавшего на Ваганькове куда дольше, чем Альметов, вне всякого сомнения, можно назвать человеком со сложной и нелегкой судьбой. О нем мне в свое время рассказал известный журналист Владимир Пахомов, блестяще знавший хоккей, внимательно следивший за игроками. После завершения карьеры Сидоренков не мог найти для себя приемлемого занятия. Финансовое положение было сложным, он продал машину, чтобы на какое-то время семье хватило денег, которые уходили на лечение серьезно больного сына (он умер в 20 лет), была еще дочь, жена не работала. Генрих пытался учиться в Ленинграде и институте имени Лесгафта, отказался работать мясником, грузчиком. А затем пришел на Ваганьковское кладбище, стал прекрасным гравером. Его пытались устроить на другую работу, но Сидоренков отказывался, говорил, что его все устраивает на Ваганькове. Можно ли говорить, что он не нашел свое место в жизни? Ведь это его выбор.
Слушал я не раз, как иные благополучные язвительно говорили – спился, на кладбище работал. Злые языки. Ни в коем случае нельзя этих людей осуждать. Да, кто-то из них, не справившийся с трудностями, оказался в незавидном положении. Но никто, за редким исключением, не опустился и не валялся под забором. Их била жизнь, но они шли по ней в силу своих возможностей, не теряя человеческого облика. И складывалось все по-разному.
Люди, знающие хоккей поверхностно, когда вспоминают Анатолия Фирсова, наверняка скажут – игрок был классный, за границей работал, был депутатом Верховного Совета СССР, неплохая карьера! С одной стороны – да, вроде и спорить бессмысленно, звезда хоккея, политик, что может быть лучше? Но с другой стороны, при том, что все сказанное чуть выше было на самом деле, Анатолий Фирсов никакой не баловень судьбы. Не раз жизнь наносила ему жестокие удары. И все, кроме одного, самого страшного, он выдержал.
Когда у нас, говоря о выдающихся людях хоккея, называют чаще всего одни и те же имена, Анатолий Фирсов в этот коротенький список не входит. Практически не вспоминают, что в ЦСКА он был «дядькой» Виктора Полупанова и Владимира Викулова, что это звено было ведущим в сборной СССР, и то, что лучшим в ней был Фирсов, забивавший решающие шайбы, придумавший новый технический прием «клюшка – конек – клюшка». Наконец, Фирсов первый из советских нападающих, кого стали выпускать четвертым в атаке при игре в большинстве.
Конечно, проводить параллели, сравнивать звезд, ставить кого-то ниже или выше – занятие бесполезное, ибо каждая звезда существует как бы сама по себе. И просто глупо спрашивать, кто лучше – Валерий Харламов, Владимир Петров или Борис Михайлов. Было звено, в котором у каждого была своя роль, как и в легендарной и неповторимой тройке Евгений Майоров – Вячеслав Старшинов – Борис Майоров. Как-то мне довелось смотреть матч ветеранов московских клубов «Спартак» и «Динамо», проходивший еще на открытой Малой арене в Лужниках на естественном льду. После игры спросил у старого знакомого, заслуженного мастера спорта Станислава Петухова о его впечатлениях. Он ответил: «Все замечательно, вот только братья Майоровы бились с нами, как в последний раз в жизни. Говорю Борису – давайте аккуратнее, мы все-таки ветераны. А он удивился, ты что – мы же в хоккей играем». Вот такие были неповторимые бойцы.
А вот у Александра Мальцева партнеров было великое множество, он сыграл в 68 сочетаниях только в сборной СССР. И здесь, кажется, все ясно, в мире не было даже копии Мальцева. Естественно, и Фирсов неповторим. Причем Александр Мальцев однажды, когда я спросил его о том, кого бы он назвал самым-самым (звезда имеет на это право), не задумываясь ни на секунду, ответил – Анатолий Фирсов!
Фирсов, когда был действующим игроком, отличался потрясающим отношением к делу.
Он постоянно просил Анатолия Тарасова, чтобы тот придумал для него какое-то новое тренировочное упражнение. И Анатолий Владимирович, можно сказать, любил Фирсова. И неслучайно перед началом сезона 1971–1972 года, когда хоккеист находился в сложном психологическом состоянии, как бы потерял вкус к игре, да и травмы доставали, попросил Фирсова отыграть на Олимпиаде в Японии. Он специально готовил его к сезону, выводил на оптимальный уровень. Что же касается чемпионата мира—72 и его дальнейшей судьбы в сборной, то сам Анатолий был удивлен, когда новые тренеры отказались от него и Виталия Давыдова. И, что любопытно, оставаясь в ЦСКА, Фирсов в сезоне 1972–1973 года по-прежнему был одним из лучших, забросил 25 шайб, всего на две меньше, чем самый меткий снайпер Владимир Петров.
Сейчас, конечно, сложно говорить о том, что именно заставило тренеров сборной СССР отказаться от Анатолия Фирсова. На уровне слухов имелась версия, что Николай Пучков рекомендовал Всеволоду Боброву не подпускать к команде Фирсова, который якобы мог передавать информацию Тарасову. Ну и что! Как мог Анатолий Владимирович повлиять на обстановку в сборной? Да никак. Так что сплетни лучше всего не слушать. Но надо признать, что Анатолия хватило еще только на год. В сезоне 1973–1974 года он сыграл всего четыре матча… Он к 32 годам так отработал на износ в большом хоккее, что не мог играть на прежнем уровне, а хуже не хотел, да и травмы не давали. Так что уход был очевиден.
Безусловно, присутствие в ЦСКА Анатолия Тарасова гарантировало Фирсову плавный переход на тренерскую работу. Он оставался в команде, когда ее принял Константин Локтев. Однако вскоре ситуация изменилась. Анатолия Фирсова отправили в командировку в Польшу – на работу с армейской командой. Когда он вернулся, в ЦСКА все места были заняты. И никто устраивать знаменитого хоккеиста не собирался. В этой ситуации легче всего обвинить Виктора Тихонова, который не захотел привлечь Фирсова в команду. Но почему он был обязан это делать? Подбор помощников – дело главного тренера, он ищет тех, кто его устраивает. Говорить о том, что Тихонов не хотел иметь проблем с Фирсовым, вряд ли уместно. У него всегда были на первом месте профессиональные качества. Никто не станет отрицать, что отношения у Бориса Михайлова с Виктором Тихоновым никогда безоблачными не были. Первый и не скрывал, что не доволен был решением тренера освободить его из ЦСКА. А через несколько лет Тихонов сам переговорил с Михайловым и пригласил его в команду армейцев на пост второго тренера. В ситуации с Фирсовым такой необходимости не было. Однако в армии было еще немало достойных постов, которые бы мог занять великий игрок. Но руководители ничего для Фирсова не нашли.
И это был ощутимый удар. Он в тот момент почувствовал, как сам говорил позднее, какую-то опустошенность. Те же самые люди, которые говорили ему красивые слова, превозносили его, как специалиста, вроде бы и не отфутболивали, но не предлагали серьезного дела. Это весьма сложно пережить в психологическом плане. Ведь есть знания, есть желание применять их на практике, есть молодые игроки, которым ты нужен, но никого это не волнует, кроме тебя самого. Вот это равнодушие требовалось пережить.
