Не могу изобразить, как обрадован я был сим неожидаемым хорошим успехом и как много все мы дивились тому, что волостных поверенных при том не было. Но скоро узнали, что причиною тому было то, что до Пестова, как помирившегося с нами, дело сие уже не касалось, а у Ченцовских и самое в сие время был праздник и они все пьянствовали и пили.
Узнав сие и видя благосклонность к себе нашего межевщика, просили мы его, чтоб поспешил он разрезанием и достальных наших пустошей и постарался ковать железо покуда оно непростыло, или воспользовался пьянством и бражничеством волостных поверенных.
Он учинил и в сем случае возможнейшее нам удовольствие, а дабы одолжение его было нам прочнее и мы могли обезопасены быть вперед от оглядок и претензий волостных, для чего без их поверенных межевали, поступил он далее, и в наступивший другой день сделал и для собственного своего оправдания и для пользы нашей, в силу закона, волостным поверенным формальную о явке на межу не только одну, но троекратную повестку. Но повестки сии сделаны были так поздно и так скоро одна после другой, что пьянствующим волостным ченцовским поверенным никак не можно было успеть явиться в надлежащее время на межу.
А как в силу законов, в случае неявки их по трикратной повестке можно было межевать и без них, то мы не упустили воспользоваться сим случаем; и не только в бессомненной надежде, что они не будут, выехали на межу очень рано, но начав межевать, не межевали, а свойственнее сказать летали все на лошадях по межам.
Я не преминул сделать все нужные к тону распоряжения, и все они произведены были с такою точностию и с таким от всех проворством и исправностию, что мы в один сей день сработали с межевщиком столько, сколько при обыкновенном межеванье не могли б исполнить и целые три дни.
Словом, мы обмежевать успели не только пустошь Щиголеву и Голенинку и всю Болотовскую дачу формальною вокруг землею, то отрезать и самую Гвоздевскую, спором с волостною землею связанную пустошь от Болотовской и Дворяниновской, и я смастерил так хорошо, что в обеих смежных с волостною землею наших дачах осталось только полное и следующее в них по писцовым книгам число земли, а вся наша примеренная земля благополучно и невозвратно улетела в задние наши пустоши.
Таковой неожидаемой и удачной успех преисполнил всех нас неизобразимою радостию. Со всех нас свалила ровно как гора с плеч превеликая, и для нас не были уже тогда страшны споры неизвестные, а особливо ченцовской половины. Пьяные поверенные их хотя и явились на межу, но тогда, когда мы уже совершенно все кончили и делать им и говорить было нечего, ибо они и не видали где мы клали межи, да и не могли проникнуть самого дела.
Итак, в рассуждении их не могли мы уже опасаться ничего и уже смеялись их спору и тону, что они не умели брать когда давали им тридцать десятин. Что касается до обещанных других 30–ти десятин на половину Льва Александровича, то хотя тогда нам уже и оных очень жаль было; но как подана была об них уже полюбовная сказка, то казалось, что пособить тому не было возможности; но когда пойдет все на удачу, так удается и совсем почти неожидаемое.
Каким–то нечаянным случаем чрез подьячего межевщикова узнали мы, что сказка сия находится между бумагами, сданными им от Лыкова; и как сданы были им все дела и бумаги без описи, то была еще возможность и выручить нам ее для уничтожения, ежели мы попроворим.
Сие мы и учинить не преминули, нимало в том не совестясь и не поставляя то себе в грех в рассуждении, что тем мы не иное что сделали, как уничтожили дело, произведенное волостными наихитрейшим и бездельническим обманом, и мы ничего иного не сделали, как спасли свою землю, неправильно и плутовски было от нас похищенную. Ибо по неосторожности межевщика Лыкова, проболтавшегося при отъезде своем в одном постороннем, в нам дружеском доме, узнали мы, что в воздаяние всех наших ласк и услуг, оказыванных сему человеку, он поступил с нами наибессовестнейшим образом и сокрыл от нас тайну, известную одному только ему, да волостным поверенным. А именно: что в писцовых их книгах, в валовом перечне всех их дач сделана ужасная ошибка, и что ежели все их разные пустоши и дачи счислить по одиночке, то выходило совсем не то число, сколько в валовом перечне ими итоге показано, но гораздо меньше, и так, что у них в волости, вместо объявляемого великого недостатка, был еще страшный и до нескольких тысяч десятин простирающийся пример; а посему все их споры были не дельные и для самих их еще бедственные и опасные.
Не могу изобразить, как чувствительно мне было криводушие Лыкова, когда узнал я сие обстоятельство и как досадовал я на сего лицемера. Но как получил я вышеупомянутой успех в размежевании пустошей и уничтожении самой сказки, которую мы, достав в свои руки, в тысячу клочков разорвали, то отлегнуло у меня на сердце и я радовался, что мог отсмеять им сию насмешку надо мною; ибо Лыков, пересказывая о том, издевался, что он провел меня со всею моею мнимою мудростию.
Но я возвращусь к своему повествованию. Удачное окончание нашего межеванья и оказанное мною при том проворство и расторопность удивило всех моих соседей, участвовавших в сем деле, и произвело то, что приносили они мне за то тысячу благодарений, а все мы изъявляли такие же господину Чаплину, оказавшему нам в сем случае такое одолжение, какого только от родного ожидать можно было.
Во весь последующий за обоими помянутыми, крайне для нас достопамятными днями, провел я время свое, вместо отдохновения, в переписывании набело сочинения моего «о хмелеводстве», для отсылки в Экономическое Общество; а на другой день после сего пригласили к себе обоих межевщиков, и Золотухина и Чаплина обедать, и угостил их как можно лучше. От меня пошили мы все к Михаилу Матвеевичу и у него проведя весь вечер, ужинами. Сей день познакомили и сдружили меня еще более с обоими межевщиками. Оба они полюбили меня искренно и обещали служить нам всеми образами и помирить нас с волостными.
Вскоре за сим настал день моих имянин. Я праздновал его по обыкновению и спокойнейшим духом, и одолжен был приездом к себе многих из своих родных, друзей и соседей.
Мне пошел с сего времени 35–й год моей жизни.
Чрез три дни кое–же сего приехать в Котово друг наш г. Темешов и тотчас прислал звать меня к себе. У него продолжаюсь все еще сватовство за госпожу Срезневу и доходило дело уже и до сговору. Он, ласкаясь по обыкновению своему ко мне, убеждал меня просьбою, чтоб ехал с ними на сговор сей, на что принужден я был почти против хотения и согласиться.
Ветренность, непостоянство и чудной характер сего человека не подавали охоты ввязываться в его дела и сплетни; но по счастию и против всякого чаяния, избавился я от сей поездки; дело обошлось и без меня.
