– Разве не по указке Мотлю у нас отнимают всё добро люди нехорошие? – волновался Федоска. Он ещё не впитал, полностью не осмыслил всего того, о чём говорил Шошин.
Сомневался в правильности перевода, боялся, что его не поймут.
– Мотлю плохой! Мотлю ряпушку берёт, муксун берёт, песец тоже, ничего не даёт… Меня били? Собачек стреляли? Сетей нет! Камака мне? Не-ет!.. – Федоска отрицательно покачал головой.
Все зашумели, закивали головами. Они были бы рады помочь Федоске, да только у них самих было ничуть не лучше положение. Федоска подождал, пока люди успокоятся, вытер рукавом раскрасневшееся лицо и продолжал:
– У Мотлю олешек много, а у нас мало-мало. Мы олешек его водим, от волка бережём, от копытки. Русскому царю ясачили?
– Ой, как много ясачили! – отозвался пожилой оленевод с Алазеи. – Не хочу…
– Правильно сказал, табаарыс! – На какую-то секунду онемел Федоска: сам назвал земляка словом, которого опасался. Но заметил оживление среди присутствующих, и на душе отлегло. Покосился на Шошина. Гаврила улыбался. Федоска преобразился. Голос окреп: – Табаарысы! Русские пришли к нам. Они не боятся шаманов и тойонов. Они верно говорят, что мы должны жить как люди. Земля наша! Хозяин в тундре не Мотлю! Ты хозяин, – Федоска ткнул пальцем в соседа. – Ты, ты и ты… Не дадим белой банде ничего!..
Опустошённый, раздавленный, шаман опустился на снег и плотно зажмурил глаза. Его колотила нервная дрожь. Услышать такое… Да ещё от своих же хамначчитов.
Хотелось со всей кипящей яростью ударить по проклятому окну…
Мотлю сидел неподвижно под окном, и голова раскалывалась от непонятных, опасных слов: революция, сила объединения, долой тойонов! Пугала выразительность, сила и твёрдость Федоскиной речи…
– Уу-у-у, окаянные! – ядовито зашипел он подстреленным сычом и, согнувшись, не оглядываясь, побрёл к своей яранге. – Чтоб у них языки вмерзли в лёд Монни, – ворчал, тяжело ступая по хрупкому насту.
Неожиданно яркая полоска далёкой звезды прочертила небо и утонула, ничего после себя не оставив.
– Моя воля в наслеге – закон, – шамкал шаман озябшими губами. – Ишь чего захотели безоленные!.. Как только пришли русские, озубастились… Будет им кара…
Дома Мотлю разделся до пояса и развалился на шкурах у раздутого очага. В ожидании, когда в котле забурлит вода, набил самодельным куревом трубку и задымил. Вонючий дым заполнил чоттагин. Жена бросила в котёл пригоршню чаевой заварки, добавила в огонь сухого тальника. Насытившись чаем и накурившись, Мотлю покатался на мягком настиле и, кривляясь на скрюченных ногах, стал прыгать у огня, выкрикивая глухие гортанные звуки, похожие то на вопль издыхающего волка, то на клацанье подстреленного ворона, то на трубный зов сохатого, то на плач умирающего лебедя.
Потом загремел грозный бубен. В ночь врезались тревожные позывные. Заплакали малые дети в чумах и ярангах. Жутко завыли собаки.
Как ядовитые стрелы юкагирского племени вонзаются в облезлый бок спящего старого хора, так бубен проникал во всё живое и неживое. Совсем погасли звёзды. Потемнели снега. Шаман созывал злых духов Келе. Его простуженное, храпкое камлание, будто тупозубый скрип старого волка, расползалось по тундре. Мотлю просил нижних духов покарать мятежников, бросить их в подземное царство темноты и холода, откуда никогда и никто не возвращается…
Огонь догорал. Остывал котёл. Дрожала от холода в сенцах жена. Ей запрещалось присутствовать при камлании. Мотлю хорошо уяснил ещё в молодости наказный завет своего сурового отца: Наветное камлание в присутствии женщины не поднимется выше языка пламени в очаге и не опустится ниже собственного живота, потому как женщина, да ежели она и угаданка, является олицетворением духа противоречия, хитрости, скупости и зависти.
Шаман успокоился. Камлание понравилось. Ему никто не мешал. Духи услышали его. Отложил в сторону бубен, сделал несколько гулких глотков прямо из котла, подул на тлеющую веточку сушняка и раскурил трубку. Старался вспомнить прожитое, но мысли расквашивались, как весенний снег, и всё сводилось опять-таки к наболевшему: как собрать в такое тревожное время недоимки с должников, чем расплачиваться с колчаковцами? Ладно, если бы они довольствовались только мясом, куда ни шло, а то ведь подавай спирт, чай, табак. Где взять такой товар? Торговые люди совсем пропали, жители сендухи не идут к нему. Может быть, вера в него действительно пошатнулась? Особенно после того, как алазеевский улусник Флорка, проездом останавливавшийся у каменских рыбаков, за рюмкой рассказывал, как его лишили болезни лекарные люди на побережье путём вливания в него горькой воды. Выходило, что лекарные люди тоже в своём роде шаманы.
До недавнего времени Мотлю был знаменит, богат. Он не был расточителен и даже в сильной молодости взял в жены немолодую, но умную и властную чукчанку, сестру оленного Араро, и соединил свои стада с приданым жены. Через год в яранге Мотлю раздался детский плач – угадайка принесла девочку. Но жена много курила, пристрастилась к спиртному, частые истеричные камлания рано состарили её, а болезненную девочку унесли в верхний мир боги.
Мотлю стало неприятно от тяжёлых мыслей, и он, ухватившись за край кумалана, уже на четвереньках пополз в женский полог, оттуда доносился устойчивый храп жены, как вдруг за его спиной распахнулись сенцы и в ярангу вошли трое.
Федоска, чукча Омкай и молодой парень эвен Митрофан стояли на пороге. Тускло светил жирник. Вяло дымил притушенный очаг. В яранге пахло потом и перегаром. Мотлю застыл на коленях. Дрожащая рука сжимала кумалан. Проснулась и заголосила жена. Мотлю поднялся. Набросил на плечи лёгкую дошку из мягкого пыжика и уставился на рыбаков.
– Тирк Эрым покарает неверных, – зашипел простуженно Мотлю, ткнув пальцем в Федоску. – Уходите…
Федоска Протопопов сначала оторопел. Он стоял перед разгневанным хозяином… Много лет большую часть добытого он отдавал этому желчному старику. За что? Или шаман отводил от него и его семьи злых духов Келе? Нет. Федоска боялся тойона лишь потому, что тот был богат. Однако пятиться было некуда. За спиной стояли Омкай и Митрофан, а в душе зрела благородная ярость и гордость. «Этот скрюченный заморыш, – подумал Федоска, – издевался над всеми столько долгих и мучительных лет».
– Сеп, Мотлю, сеп… – спокойно и твёрдо сказал Федоска. – Ты не хахай, а я не улар. Запомни, ты один останешься… навсегда.
– Себя грызть будешь! – вставил старый Омкай. – Ничего не получишь! Русский начальник велел…
– Иирдин дуо? – прогундосил Мотлю.
– Сам ты сумасшедший! – вскипел Омкай.
– Убирайтесь!..
– Не затем пришли, – упрямо стоял на своём Федоска. – Власть наша. Русские сбросили царя к нижним духам.
