class="p1">— Смеяться и шутить нет причины. Разве вы не знаете, что умер Ильич?
— Вы лжете, гражданин! Этого быть не может. Признайтесь, что это неправда.
— К сожалению, это горькая правда.
Как громом пораженные, мы долго смотрели вслед удалявшемуся гражданину. Языки у нас отнялись, руки беспомощно повисли, ноги словно приросли к земле. Мы не могли ни вымолвить слова, ни сдвинуться с места.
Не знаю, сколько минут продолжалось это оцепенение, но когда оно прошло — мы, как подстегнутые, все вдруг бросились бежать домой, в институт. Там уже знали все.
Ночью ходили в Колонный зал, а три дня спустя хоронили Ильича. Стоял трескучий мороз. На площадях и перекрестках горели огромные костры. Колонна за колонной шли к центру рабочие, служащие, студенты, крестьяне из окрестных деревень. Не смолкали звуки траурных мелодий.
Голова нашей колонны только-только вошла на Красную площадь, как грянули орудийные залпы, загудели фабричные и паровозные гудки. Вся страна замерла, погрузилась в пятиминутное молчание. Я отчетливо видел заснеженный Кремль, деревянный Мавзолей, у входа в него недвижных часовых, на трибуне вождей партии и правительства.
Возвращаясь домой, грелись почти у каждого костра. Столпившиеся вокруг огня люди всех званий и состояний говорили только об Ильиче, думали только о нем. Сколько искренней любви к Ленину в словах этих простых рабочих и крестьян. Они говорили о его светлом уме и чистом сердце, о простоте и скромности, о великодушии и доброте. Я был свидетелем того, как тут же у костра рождались легенды об Ильиче. Один рабочий сказал очень уверенно: «Ильич написал десять тысяч томов сочинений. Никто до него не смог написать столько, никто и не напишет. Один Ленин мог сделать это». Крестьянин поддакнул: «Это ты истинную правду сказал. А вот знаешь ли ты, что Ильич говорил на всех языках, какие только есть на свете. А самых этих языков, почитай, тыща, ежели не больше». Так конкретное мышление народа облекает в живую плоть несколько абстрактные представления о гениальности и величии.
После меня говорили и другие пленяги. Рой за роем потянулись воспоминания. Они захватили нас целиком, заглушили физические страдания, с новой силой пробудили тоску по родине, разожгли злобу к врагам[468].
За ночь возбуждение не улеглось. Оно еще больше взвинтилось, когда во время обеденного перерыва мы вошли в нашу кантину и увидели баланду из сушеной брюквы. В порыве злобы мы опрокинули парашу (бак) с баландой, разбросали гнилое кольраби по всему полу. А ведь мы были так голодны. Еще вчера мы дрались бы за каждый ломтик сушеной брюквы, языком вылизали бы весь пол, если бы он был залит баландой. Сегодня другая доминанта овладела нами.
Немцев взволновало это происшествие. Они приняли его за бунт против властей, ибо знали: Heute ist Leninsgedenktag[469]. Явился лагерфюрер, за ним шеф с обермайстером, обманн[470] Монн и другие. Кишлер встревожен [был] не столько политической, сколько экономической стороной дела. Его до глубины души возмутило наше пренебрежительное отношение к такому высокоценному продукту, каким в глазах немцев является кольраби.
Лагерфюрер и шеф выгнали нас из кантины, заперли ее и вызвали на место гештаповцев. Прибывший вскоре комиссар гештапо почему-то равнодушно отнесся к происшествию. Допросив с пристрастием многих из нас (надлежащее количество зуботычин и ударов было отпущено сполна), он порекомендовал шефу и лагерфюреру самим расправиться с нами. А если подобный случай повторится, сказал комиссар, тогда гештапо предпримет более крутые меры. С тем он и уехал.
Итак, все обошлось хорошо, а могло бы окончиться большими неприятностями для многих пленяг. Правда, почти всех посадили на хальбрацион (на 1 неделю), а Каримова и меня на 3 дня в целле (карцер).
Фриц Штайнбрешер вновь подтвердил окружение 6‐й армии в Сталинграде. 300 тысяч фрицев в капкане[471].
Нехорошие дела творятся в лагере: антагонизм между русскими и украинцами достиг чудовищных размеров.
— Эй вы, хохлы хитрожопые, — говорят русские пленяги, — за сколько продались немцам?
Только ли «хохлы», и разве все «хохлы»?
Беломар резонно отвечает:
— Хохлы продались, а украинцы нет.
В нашем бараке втрое больше «хохлов», но командуют русские.
— Эй, хохлятина, бери метлы, мети пол!
Не идут — по шее.
Такой порядок завел матрос Жорж[472] — барачный полицай.
По жалобе ли «хохлов» или по другой причине — лагерфюрер Берг-Эмден приказал расселить отдельно русских и украинцев. Всех выгнали во двор и построили «драй-унд-драй».
— Украинер, хенде хох, альзо руки верш![473]
Почему-то руки подняли и два чистокровных русака: Кронштадт и Чистенький.
Русских оказалось немного — около 300 человек, включая украинца Беломара, татарина Каримова и меня.
У «хохлов» вожаком — Галиция. У него душок пробандеровский[474].
Наша тройка крепка. Около нас всегда Романов, Зотов, Николай Веркин, Жеронкин, Диксонов. На них положиться можно.
Саша Романов — парень что надо. Он вчера испортил мотор трансмиссии на МАД: набросал туда чего-то. Никто не дознался причины: фрицы довольно беспечны.
Ура! Трехдневный траур.
В 15‐00 остановили станки — 5‐минутное молчание в память «Helden von Stalingrad»[475].
Картина своеобразная: унылые лица немцев, а рядом — торжествующий блеск наших глаз. Видя нашу радость, фрицы еще больше хмурятся.
Вершинин, стоявший недалеко от шефа, ухмыльнулся ему прямо в лицо. Тот ударил и посадил в целле.
В нашем русском бараке настроение в общем хорошее. Ребята мигом раздолбают всякого пленягу, в словах которого почуют хоть легкий привкус антисоветчины. Не по душе мне только их антихохлацизм. Правда, это естественная реакция не гетьвидмосквизм Галиции и его хлопчиков. Они пока имеют влияние на некоторые неустойчивые элементы из украинцев. Ведь вот украинца Беломара все русские ребята любят, считают за своего! А все потому, что Костя Беломар резко противопоставляет себя гетьвидмосквистам.
Как бы ни были оправданны антихохлацкие настроения русских пленяг, нужно бороться с проявлениями великодержавного шовинизма, а равно и местного национализма. Ведь все эти измы лишь на руку немцам. Мы станем духовными (не только физическими) пленниками фашистов, коль скоро им удастся разжечь национальную рознь в нашей среде. А ведь так легко, что называется, исподволь, незаметно для себя попасть в сети духовного рабства. Чего стоит только пресловутая классификация пленяг по «жопному» признаку: высшая категория — беложопые (русские); средняя — хитрожопые (украинцы и белорусы); низшая категория — черножопые (все так называемые нацмены или ёлдаши, не подпадающие под обе первые категории).
Эта классификация и соответствующая номенклатура стали традиционными в нашей среде, получили все права гражданства в мышлении и в языке пленяг[476].
Иногда
