торопить нас в лагерь. Шли мы нарочито медленно, гештаповец подгонял, плетясь сзади. С усмешкой глядя ему в глаза, Козлов запел:
Не видать вам красавицы Волги
И не пить вам из Волги воды[497].
Гештаповец стукнул его ногой по дупе и отошел прочь.
Гитлеровцы запрещают нам общаться с белогвардейцами. Они боятся, что мы объединимся для совместных действий против Райша. Многие белогвардейцы и в самом деле настроены антинацистски. Они считают, что большевизм — меньшее зло для России, чем немецкий сапог.
Спустились с церковного холма. Внизу, под сенью густолиственных деревьев — памятник Гельдерлину[498]: обнаженный юноша простирает руки к солнцу, тянется ввысь. Скульптор мастерски воплотил порыв к светлому, к идеальному, столь характерный для романтизма Гельдерлина:
Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце[499].
На Параденпляц хорош памятник жертвам Первой мировой войны: огромный бронзовый лев, пронзенный стрелой во время прыжка. Зато безобразен Лянге Людвишь — 50‐метровая колонна, увенчанная бронзовой фигурой основателя великого герцогства Хессен унд бай Райн Людвига I[500]. Bepx безвкусицы — памятник великому герцогу Людвигу III (не то отец, не то брат Александры Федоровны[501]). Он, подобно Александру III, на коне и столь же жандармообразен[502].
Красив Schloss — замок великих герцогов. Он окружен рвом, частью заполненным водой. Кое-где еще сохранились подъемные мосты. Стены внешнего обвода, часть замковых сооружений и башня с курантами (Turmuhrglockenspiel) построены в Средние века, а большой дворец в стиле итальянского Ренессанса — в начале XIX века. Здесь хранится знаменитая Мадонна Гольбейна[503].
Вернулись мы в лагерь рано. Гештаповец так напугал вахмана Ганса, что наша прогулка ограничилась 1½ часами вместо разрешенных лагерфюрером 4 часов.
Жаль Николая Остроженко[504]. Он хороший, душевный, несколько даже сантиментальный парень. Я помню тот злополучный день, когда нас загнали в «Орфеум», чтобы «развлечь» каким-то балаганным представлением и тем самым отвлечь от мыслей о родине. Николай сидел тогда в партере, с глазами, полными слез. Он говорил мне на следующий день: «Если бы вы знали, Георгий, какого труда мне стоило сдержаться, не зареветь белугой на весь „Орфеум“».
Чувствительная натура, но чистая душа.
И вот его нет среди нас. Сегодня шеф отправил его за саботаж в гештапо.
Нас гнали из лагеря на ночную работу. Шли мы вразвалку, медленно, не торопясь. Вахманы нас не подгоняли и не тревожили.
Из переулка, вливающегося в Райнштрассе, вышла со вкусом одетая дама лет тридцати. Завидев ее издалека, Беломар толкнул в бок Козлова.
— Слушай, Козлик, ты всегда говоришь, что все немки — уроды. А вот ты и неправ. Посмотри на эту: красавица, какие только в сказках бывают.
— Что она красива, я не спорю, — пробасил Козлов, — но я убежден, что если она и немка, то в ней 50 % процентов славянской крови. Не веришь? Держу пари на пайку. Хочешь?
— Ну тебя к бисовой маме! Ты еще, пожалуй, оставишь меня без пайки.
Но вот дама поравнялась с нами. И как же мы удивились, когда из ее уст полилась чистейшая русская речь:
— Здравствуйте, дорогие соотечественники!
— Гутен абенд, либе фрау или фройляйн! Не знаем, как вас лучше назвать.
— А вы не смейтесь надо мной, милые земляки. Какая я фрау, какая я фройляйн! Я просто несчастная русская женщина.
— Разве вы русская? А мы-то думали, что вы немка.
— Нет, я чистокровная русская.
— Вы военнопленная или цивильная?
— Ни то, ни другое.
— Но почему же вы несчастны? Ведь вы на свободе.
— Призрачная это свобода. Какая свобода может быть вне родной земли. Это — изгнание, экзиль[505]. Помните у Лермонтова: «Зеленый листок оторвался от ветки родимой…»[506].
— Ай-ай-ай, как же это вы оторвались?
— Поверьте, что моей вины в этом нет: ведь я родилась на чужбине. Увы, я — русская без гражданства, без родины. Ах, как же я завидую вам!
— Нам завидуете, нашей каторжной жизни?! Разве вы не видите на наших спинах «SU»?
— Именно этому я и завидую. Вы должны гордиться этими двумя буквами: они напоминают вам в изгнании о том, что у вас есть родина. А что сказать обо мне, моих родителях, моих друзьях… Горько, тяжело от сознания, что «нет у нас родины, нет нам изгнания»[507].
Слезы блеснули в глазах дамы.
— Не говорите так. Раз вы испытываете муки ностальгии, значит, у вас есть родина. Как знать, может быть, мы еще встретимся с вами на родной земле.
Нам так хотелось сказать ей много хороших слов, но вахман заторопил на МАД.
Бережной удивил меня своей «добротой».
— Хотите, Георгий, научу вас хорошо работать?
— Вы это всерьез или в шутку?
— Зачем в шутку? Совершенно серьезно говорю.
— Мой дружеский совет вам, Бережной: никому не делайте таких постыдных предложений.
— Почему обижаетесь, Георгий? Ведь я вам добра желаю. Все-таки как-никак экстраброт заработать можно.
— Такого добра не надо. Пока вы на этой проклятой земле, постарайтесь разучиться хорошо работать. А если уж очень хочется учить чему-либо, так научите, как лучше маскироваться.
Парень он неплохой, но, видимо, не понял обстановки.
Ночью Петро Ткаченко переломал все сверла. Форарбайтер[508] Филипп Хаас прогнал его и поставил к станку меня.
Просверлив одну дырку в крышке для картофелечистки, я отправился в аборт. Сидел там до тех пор, пока не выгнал Хаас.
Вернувшись к станку, включил его и перевел на холостой ход.
Так простоял до 6 часов утра.
Итог 12-часовой работы — одна просверленная вместо возможных 150 × 200.
В следующую ночь Хаас снова поставил меня к сверлильному станку, три часа я вертел все ту же дырку. Филипп заметил и стал орать. Я перевел сверло и, дав максимальную скорость, с размаху врезал его в крышку. Сверло полетело, электромотор сгорел.
Филипп взбесился, опрокинул на меня ушат из «сакраменто эмоль» и «сакраменто нох эмоль»[509], но от применения физических методов отказался. Он прогнал меня от станка, заявив: «Зи хабен кайне арбайтсфеишькайт»[510]. Такая оценка нисколько не вредит моему здоровью.
Распрощавшись без сожаления с профессией сверлильщика, я вернулся на прежнюю работу грузчика и переносчика (Transport).
Здесь лучше, потому что больше всяких возможностей для маскировки.
Не знаю, как поступит Филипп дальше: донесет ли шефу на меня, умолчит ли, объяснит ли поломку объективными причинами. Вот тут-то и можно будет проверить, что за человек Хаас. Адам и Фриц Штайнбрешер очень его хвалят, говорят о нем
