Бывая в частях, я не упускал возможности проконтролировать организацию отдыха авиаторов. Часто они размещались в землянках, а в теплое время года даже в шалашах. Важно было, чтобы уставший летчик, штурман или стрелок-радист имел возможность хотя бы ненадолго освободиться от нервного напряжения. Уменьшение утомления летного состава, а значит, повышение его боеспособности, являлось одной из важнейших задач авиационной санитарной службы.
До войны наблюдение за физическим состоянием летного состава велось постоянно. Каждый авиатор имел единую медицинскую книжку. Когда он переводился из одной части в другую, то на новом месте обязан был предъявить ее врачу. В деле медицинского контроля за летным составом существовала преемственность.
С началом войны такую документацию перестали вести. В большинстве штабов она была даже уничтожена — избавлялись от «лишнего» имущества. Но необходимость медицинского наблюдения за летным составом не отпала. Появились врачебные дневники. Полковые врачи вели их по-разному. Чаще всего они вносили туда результаты ежемесячных медосмотров, количество боевых и отдельно ночных вылетов, общий налет, число проведенных воздушных боев, перенесенных травм и аварий, сведения о лечебно-профилактических мероприятиях. Боевая нагрузка экипажей была весьма неравномерной, зависела от вида авиации (истребительная, штурмовая, бомбардировочная), оперативно-тактической обстановки, а также от характера выполняемых задач.
Наведываясь в части, я всегда проверял содержание дневников. В 217 иад эта документация велась хорошо.
5 ноября противник был остановлен на окраине Орджоникидзе. Больше того, его гизельская группировка оказалась в мешке. Начались бои по ее уничтожению. 11 ноября наши войска освободили Гизель, а в течение следующего дня продвинулись вперед на двадцать километров.
19 ноября перешли в наступление войска Юго-Западного и Донского фронтов, сутками позже — Сталинградского. Вскоре в междуречье Дона и Волги он завершил окружение крупной группировки противника.
Как ни тяжело было у нас, на Кавказе, мы понимали, что в Сталинграде советским воинам еще труднее и что именно на Волге будет предопределен дальнейший ход войны. Сковывая огромные силы противника, мы помогали сталинградцам. В свою очередь, Сталинград не позволял врагу еще более усилить свой натиск на Кавказе.
Конечно, я не могу сказать, что уже тогда, в конце ноября, мы так и говорили: «Оборонительный период войны кончился!» Но каждый воин нашего фронта не только чувствовал, а твердо знал: очень скоро придет час наступать и нам! Вся политическая работа в войсках перестраивалась на подготовку к наступлению. Ведь в начале войны мы только отступали. Надо было преодолеть этот психологический барьер.
В конце ноября положение на Закавказском фронте изменилось. В штабе воздушной армии считали, что в настоящее время противник располагает примерно 500 самолетами. Уменьшение их численности было следствием ударов нашей авиации по аэродромам противника, а также переброски части его военно-воздушных сил в район Сталинграда.
В 4-й и 5-й воздушных армиях насчитывалось до 600 самолетов. К нам, правда в небольших количествах, поступали уже боевые машины новых типов. В ВВС Черноморского флота имелось свыше 250 самолетов.
Перед воздушными армиями были поставлены конкретные задачи и четко определены районы боевых действий. Наша армия основными силами поддерживала Северную группу войск, а 5-я вместе с частями ВВС Черноморского флота Черноморскую группу.
В первых числах декабря меня вызвал заместитель командующего по политчасти Алексеев. На эту должность его назначили после отмены института военных комиссаров. Он получил звание генерал-майора.
Василия Ивановича не часто видели в Троицком. Он постоянно находился в дивизиях и отдельных полках. В этот же день, видимо, только непогода удержала его в штабе. Шел дождь со снегом.
— Как ваши жена и дочь? — был первый вопрос генерала.
Я поблагодарил за внимание и ответил, что недавно удалось повидаться с семьей. Жена со своей работой справляется. Дочь здорова.
— Александр Николаевич, — перешел он к тому вопросу, по которому вызвал меня, — Очевидно, вы и сами догадываетесь, что наступает время перебазировок, причем активных. — Лукаво сощурив глаза, он продолжал: Приходит пополнение. Словом, я хочу знать, как готовится санитарная служба к наступлению, что сделано, какие есть наметки?
Я готов был к ответу на этот вопрос. Сразу, как только разнеслась весть о начале разгрома гитлеровских войск под Сталинградом, меня не покидала одна мысль: «Когда такие события произойдут и на нашем фронте?»
— В сухопутных войсках наступил самый напряженный период учебы. Командиры учат красноармейцев вести уличные бои, решительно действовать в горах, форсировать водные преграды. Теперь я слушаю вас, — заключил генерал, сложив на столе крупные руки.
Доклад я начал с того, что старшие врачи авиационных полков обучают молодых летчиков оказывать самопомощь и взаимопомощь. Ведь от этого зависит последующий успех лечения пораженных в бою.
Алексеев слушал, не перебивая, но взгляд у него был отсутствующий. Похоже, что он пропускал мои слова мимо ушей. В самом деле, подумал я, может ли летчик одноместного самолета оказать себе помощь в воздухе? На бомбардировщиках и штурмовиках это тоже затруднительно сделать. Видимо, Алексеев хотел услышать о готовности медработников аэродромных пунктов и медицинских постов быстро оказывать помощь раненым авиаторам, посадившим самолет вне своего аэродрома. И я, перестроившись, начал докладывать именно об этом.
Рассказал также о своем намерении использовать для поиска летчиков и экипажей, выбросившихся на парашютах или совершивших вынужденную посадку, радиостанции наведения, которых в армии становилось все больше. Генерал тотчас оживился. Надо заметить, что он всегда живо интересовался новшествами, рационализаторскими предложениями. Требовал, чтобы о них незамедлительно докладывали ему.
— Что еще? — спросил он.
До нас доходили слухи о крайне неблагополучной эпидемиологической обстановке на территории, занятой противником. Поэтому в районы нового расположения я планировал направлять вместе с каждой передовой командой медицинского работника — фельдшера или врача.
— Хорошо, — одобрил заместитель командующего. — Ну а в каком состоянии санслужба РАБ и войсковые лазареты БАО?
Я ответил, что они находятся в подчинении помощника начальника сануправления фронта ВВС. Нам подчиняются лишь оперативно, хотя и неотделимы от воздушной армии. Такое положение, конечно, ненормально. Лазареты ослаблены пересмотром штата (в какой уж раз это производилось!), в них оставлен один военнослужащий — начальник, должности обслуживающего персонала — пять человек — должны занимать вольнонаемные, подобрать которых было практически невозможно. И вообще шесть человек в таком подразделении крайне мало. К тому же на начальника здесь возложены обязанности и хирурга, и терапевта, и невропатолога… Перечень положенного имущества также уменьшен, и — что особенно тревожно — исключен палаточный фонд. При частом и быстром свертывании и развертывании лазарета некогда и некому строить землянки, а на готовые жилища при наступлении не всегда можно рассчитывать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
